Судьба: Дитя Неба
Шрифт:
Но лишь темнота была ему ответом.
Столетия назад Акмед решил не связывать себя с другими людьми. За долгие годы своей необычной жизни он убедился, что любовь, жизнь и верность эфемерны. Поэтому намерение охранять или оберегать кого-то или что-то, даже вечно спящее дитя, обречено на провал.
Он лежал на застеленной шелком постели — единственная роскошь, которую он себе позволял. Гладкие мягкие простыни успокаивали постоянный зуд воспаленной кожи; шелк и базальт толстых стен удерживали беспокойные вибрации
Акмед медленно встал и накинул на себя одежду. Ему не было необходимости вслушиваться в команды, которые оглушительно отдавал старший сержант; колебания воздуха, неистовые ритмы неизбежной войны нанесли ряд жестоких ударов по чувствительной сети нервных окончаний его кожи. Акмед глубоко вздохнул, впервые ощутив, что с тех пор, как он занял эту темную спальню, время успело потрудиться над его телом и духом.
Он открыл дверцу стоящего возле кровати шкафа из кедра, сделал шаг и оказался внутри потайного хода.
Шагая по тайному проходу к секретной спальне, Акмед размышлял о странностях роли стража. Грунтор не нуждался ни в его защите, ни в указаниях. Рапсодия всегда была абсолютно независима — что иногда вызывало в нем ярость — и всегда рассчитывала только на себя.
Половину своей жизни он провел, готовясь стать безупречным стражем, а вторая половина ушла на то, чтобы доказать: никто не может чувствовать себя в безопасности. Король покачал головой, сворачивая к руинам Лориториума; он не знал, какая половина потрачена зря.
Люди в горах и тайны, которые, как он раньше предполагал, послужат ему защитой от возмездия, легли на его плечи тяжким грузом, словно доспехи, которые иногда защищают, а порой бывают серьезной помехой или даже таят в себе опасность. Однажды он упал в доспехах в реку, течение сразу же потащило, швырнуло в толщу ненавистной ему воды. Обязательства перед болгами давили на него и тянули вниз. Ему пришлось призвать на помощь всю свою волю, чтобы остаться и начать строить оборону, чтобы защитить тех, кто вручил ему свою судьбу. Он бы предпочел оказаться подальше отсюда с квелланом в руке и дождаться, пока все это закончится.
Акмед осторожно шагал среди пепла и развалин огромной усыпальницы Гвиллиама. Здесь практически не осталось ничего ценного — одни расплавленные подсвечники да осколки мозаичной плитки. Все остальное сгорело в страшном пожаре, устроенном Рапсодией, чтобы уничтожить демоническую лиану, ублюдочный корень Великого Белого Дерева, который ф’дор использовал, чтобы проломить гору и добраться до Спящего Дитя, долгие века находившегося в колонии давно умерших дракиан, пытавшихся его защитить.
Акмед соскочил с кучи мусора и оказался под огромным куполом Лориториума, построенного, чтобы сохранить огонь звезды Серенны, привезенный из старого мира. В центре круга стоял алтарь из Живого Камня, а на нем лежала длинная тень.
Тело Дитя обладало удивительной хрупкостью,
Акмед медленно, боясь побеспокоить Дитя, приблизился к алтарю.
«Пусть сон той, что спит под Землей, не будет нарушен, — сказала Праматерь, последняя оставшаяся в живых обитательница поселения дракиан и страж Спящего Дитя. — Ее пробуждение возвестит о начале вечной ночи».
Он остановился возле алтаря и заметил, что Дитя дрожит под плащом.
На ресницах, похожих на сухую траву, показались слезы. С тех пор как Акмед в последний раз ее видел, волосы Дитя стали белыми, даже у корней. Раньше они зеленели, точно трава ранней весной, а теперь напоминали снег, покрывший землю.
Акмед тяжело вздохнул.
— Ш-ш-ш, — прошептал он своим скрипучим голосом.
Дитя Земли была напугана, он чувствовал это своей кожей, всем существом. Земля вокруг содрогалась от ударов молота по наковальне, от громких приказов — чудовищной какофонии подготовки к войне.
Акмед наклонился и осторожно прикрыл плащом плечи Дитя. Потом откашлялся.
— Не беспокойся, — сказал он, поморщившись от звука собственного голоса.
Потом он наклонился еще ниже и нежно провел пальцем по руке Спящего Дитя. Закрыв глаза, он сосредоточился на ее дыхании и постарался замедлить свое так, чтобы они совпали.
— Я знаю, что ты чувствуешь, как рвется земля, — проговорил он ласково. — И я понимаю, что это причиняет тебе боль. Но тебе не нужно бояться шума, мы шумим для того, чтобы защитить тебя. Ты в безопасности, клянусь.
Одинокая слеза скатилась по щеке Спящего Дитя. Акмед погладил ее по волосам и вновь наклонился.
— Я буду твоим стражем, — тихонько пообещал он. — Только твоим.
Его губы коснулись лба Спящего Дитя.
— А теперь спи, — сказал он. — Отдыхай спокойно. Я несу дозор.
Дитя вздохнула во сне и перестала дрожать, теперь она лежала совершенно неподвижно, лишь легко вздымающаяся грудь свидетельствовала о том, что она еще жива.
Акмед поправил плащ, стараясь не касаться руки Спящего Дитя. Повернувшись налево, он зашагал к большой груде мусора, высившейся у входа в туннель. Он уже собрался влезть на нее, но в последний момент остановился и внимательно посмотрел на закопченную стену.
Покрытый сажей камень стены двигался, словно превратился в тесто. Акмед вздохнул, не спуская глаз со стены, которая вдруг стала жидкой и обрела очертания левой руки.