Сучья кровь
Шрифт:
Женю эта идея поразила. Он захлопал, заапплодировал Наташе, встал со стула и пожал ей руку.
— Браво! Ну, подели нас всех тогда.
— Ты так этого хочешь?
— Да и я бы послушал, — отозвался Ксен. Косяк у него был уже почти готов.
— Ну хорошо. Вот с тебя, Ксен, начну, — и побуськала Ксена в лоб. — Ты в душе интересный. Только показать это не всегда умеешь. И поэтому ты часто скучный. А когда тебя мучает что-то, ты становишься неприятный. А ты, Женя, не обижайся, но ты скучный.
— Это ещё почему?
— А я крестиком вышиваю и в университете учусь.
Женя запнулся.
— Ты тоже думаешь так, что ли? Тоже думаешь, что фотки мои плохие?
— Я же тебе говорю, нету никакого плохо или хорошо! Есть интересно, скучно или неприятно. Фотки твои качественные, но неинтересные. Неоригинальные.
— Воо, Виктора, небось, наслушалась…
— А вот Виктор, кстати, интересный.
— Позови его сюда, кстати, — Ксен поднял голову и посмотрел на Женю. — Я его уже сто лет не видел. Как он там вообще поживает, что делает?
— По-старому всё у него. Пить пиво всё так же не любит. Дома сидит, читает, трубку курит, чай варит, на кресле качается. Не приедет он.
— А ты позвони, — настаивал Ксен.
— Да говорю тебе, не приедет.
— Ну дай его номер, я сам позвоню.
Женя продиктовал Ксену номер, и тот позвонил. Встал, отошёл к выходу, отвалился на барную стойку и говорил около минуты. Слышно толком не было, только интонации — оживлённо говорил.
— Счас он тут будет! — радостно провозгласил Ксен, вернувшись за столик. — Он сказал, что тут неподалёку гуляет в парке и этого… Как его… Лермонтова читает.
Женя удивлённо покачал головой. Снова молча пили пиво, ждали Витю и Толика.
— Это он железный стих в толпу кидает дерзко, — вспомнился Жене его школьный приятель. Сидели вместе на литературе на последней парте, Женя дурака валял, а приятель рисовал разные приколы. Типа «Грибоедов встречает Боровиковского», «фонтан „Блюющий человек“», «поэт кидает в толпу железный стих», и всё такое. Поэт был скорченный, злой, и действительно кидал железный стих. Не так кидал, как копьё или мяч, а как бы отбрасывал, к толпе в полоборота, взгляд — в небеса. Мол, вот вам, железный мой, горький стих. Читайте, уроды, видеть вас больше не хочу.
Учитель литературы случайно заметил этот рисунок, именно этот. Взял тетрадку, посмотрел, прочитал подпись, посмеялся. Почему-то десятку в журнал поставил.
— Хоть кто-то из вас понимает русскую литературу, — с непонятной радостью в голосе произнёс он.
— Сидите, всё по вечерам пиво пьёте… Хоть бы взяли почитать чего хоть раз, — сказал вошедший Витя и улыбнулся. Пожал руки Ксену и Жене, сходил к барной стойке и заказал себе на удивление сложный и жёсткий коктейль; на свободном стуле устроился. Как всегда, Витя был при параде — в брюках, при галстуке, с шляпой, тростью, но в белых перчатках и без кольца.
— Читаем мы, читаем, — злобно и хитро отозвался Ксен. — Вот я
Тетрадку и сигареты он уже спрятал, а косяк положил за ухо.
— Я пас, — сразу отказался Витя.
— Тоже не буду.
— Ну Нат…
— Нет, не буду. Дай моим мозгам покоя немного.
— Значит, только мы с Женькой? Жень, ты-то хоть будешь?
— А я вот буду. У меня сегодня такое случилось, что я от чего угодно не откажусь. Хоть почитать, хоть почту отослать, хоть с небоскрёба прыгать. Я сегодня вполне настроен тупить. Несчастье у меня.
— Серьёзное что случилось? — поинтересовался Витя.
— Я бы, знаешь, так сказал: в очередной раз драгоценный камень схватил, посмотрел, а там гнилушка болотная, и светлячок, и дрянь всякая. Вот так получается.
Ксен накинул свою лёгкую потрёпанную куртку, протянул Жене его пальто. Сегодня он сидел под вешалкой, а это закон: кто под вешалкой, тот и гардеробит. Они быстро оделись и покинули бар.
— Ну как ты? Отошла немного? — поинтересовался Витя, потянув немного своего коктейля из трубочки. — Или всё так же?
— Не знаю. Сегодня около часа в церкви отсидела.
— Молилась?
— Нет. Просто сидела, и всё. Там, в церкви — у меня в голове всегда тихо.
— Ты всё из-за естественного отбора мозги себе ешь?
— Да я смысла, смысла не вижу, Витя. В детстве нам всем разноцветные мультфильмы Дисней показывал, про друзей, про любовь, про хорошее. А сейчас, как подумаешь, нет ничего. Всё пропало. Детская утка, всего-то. Мы вот сейчас говорили, пока тебя не было, про добро и зло… Женя с Ксеном до сих пор ведь верят. А про Толю я молчу — он ещё на более низком уровне застрял.
— Ну, все мы в меру злые и в меру добрые. Все в меру. Надо стремиться только к…
— Не надо стремиться никуда!
Наташа отхлебнула пива.
— Вот ты такой же, как и эти двое. Вы мужики все такие, наверное. Ты подумай, послушай, ты ведь умный. Ты должен понять.
— Хорошо. Говори.
Наташа осмотрелась — глазами искала, с чего начать. Людей вокруг почти не было, посреди рабочей недели мало кто пьёт. На стене рядом с ними картина — старый самолёт, кукурузник над Арктикой. Чуть дальше, уже над другим столиком, ещё картинка: первобытные люди мамонта гонят в ловушку.
— Вот, — она указал на мамонта. — Вот оно. Собралась кучка первобытных людей. И говорить научились. Железо ковать. Огонь разводить. Но это полбеды. Как придумать, чтобы этим железом не друг друга рубить, а мамонтов? Чтоб огнём своих не жечь, а пещеру греть? Тут из стадного инстинкта добро и выросло. Добро — это когда хорошее для других делаешь. А зло — когда хорошее для себя делаешь. Не хорошее, а… полезное. Ну, если очень грубо и обобщённо. А потом, Витя, вот что ещё они придумали: Бога. Верховного, страшного и сильного.