Субмарина
Шрифт:
Она склоняется ко мне.
— Ты их видишь, а они тебя нет. Ты их слышишь, а они тебя нет.
В пьесе еврейские актеры начинают выбирать костюмы для своего представления. Предприимчивый еврей Вайскопф собрал одежду погибших на войне. Он говорит, что кровь отстирали, а дырки от пуль зашили. Мне нравится характер Вайскопфа. Он старается извлечь максимум пользы, даже когда дела хуже некуда.
Зоуи бросает наушники на колени и кладет руки мне на бедра.
— Стесняешься?
Ее руки движутся вверх по моим бедрам. Я и вправду стесняюсь,
— Я не стесняюсь, — вру я. — Это действительно потрясающее место для секса.
Чем больше она липнет ко мне, тем отчетливее я вспоминаю картину: она в школьной столовой со ртом, набитым котлетами из индейки, и, несмотря на это, заглатывает еще и апельсиновый сок.
— О чем ты думаешь? — спрашивает она и высовывает язык, облизывая нижнюю губу.
В этот момент в пьесе Киттель объявляет, что фюрер не допустит роста населения еврейской расы и потому евреям можно иметь не более двух детей. Шеф еврейской полиции пересчитывает численность семей по головам палкой. Отец, мать, ребенок, ребенок. Третьего ребенка отсылают за сцену, то есть убивают.
— О логистике, — отвечаю я.
Я не взял презервативы. Придется воспользоваться ритмическим методом.
— О логистике? — повторяет она и наклоняется ко мне. Кинув взгляд на сцену, где выжившие члены семей допевают депрессивную песню, она тянется мимо меня и нажимает волшебную кнопку. Сцена погружается в темноту; появляется рассказчик, освещенный одним лишь торшером и уснувший в кресле. Один из зрителей пытается аплодировать, но никто не подхватывает его хлопки.
Зоуи дергает за рычажок и опускает кресло; раздается звук выпускаемого воздуха.
Рабочие сцены убирают декорации; рассказчик похрапывает. Двое мужчин поднимают чемодан. Зоуи подносит микрофон к губам. Опершись руками о мои бедра, она наклоняется к моей: промежности и произносит:
— У тебя есть тридцать секунд.
Мое кресло чуть откатывается назад. Она придвигает меня обратно, схватившись за петельки для ремня. Ремней у меня сроду не было. Приложив один наушник к уху, Зоуи слушает. Поднимает указательный палец.
— Когда я скажу «Пуск», ты должен нажать «Пуск», договорились?
— Угу, — отвечаю я.
Она даже не видит сцену.
— Пуск, — произносит она.
Я тыкаю резиновый бугорок пальцем.
Мягкий свет окутывает трех девчонок из гетто; они стоят около детской коляски.
— Еще раз, — командует Зоуи.
Нажимаю еще раз. Рассказчик просыпается и оказывается в лужице коричневого света, в которой плавают пылинки.
— У нас три минуты до моего следующего выхода. — Нагнувшись под мое кресло, она нажимает рычаг. Кресло с шипением опускается, и сцена исчезает из поля моего зрения. Видимо, она спланировала все это до мелочей. — Подержи-ка, — просит она и надевает наушники мне на голову.
Она встает, расстегивает кофту, и та падает с плеч.
Из наушников доносится диалог со сцены,
— У меня голова болит.
— А ты окуни ее в воду несколько раз подряд. Головная боль больше никогда тебя не побеспокоит.
На футболке у Зоуи надпись «Прозак», стилизованная под логотип стирального порошка.
— Несколько раз?
— Да! Несколько раз подряд: окунаешь голову три раза, вытаскиваешь два.
Когда она снимает футболку, та застревает, потому что у Зоуи большая голова. Пользуюсь моментом и хорошенько рассматриваю ее живот. Жирок еще есть, складки врезаются в пояс, но я готов признать, что, возможно, она все же привлекательна. Зоуи стягивает футболку через голову и невозмутимо бросает ее на пол. У нее большие груди, они вываливаются из лифчика. В голубом свете ее кожа излучает флюоресцентное сияние.
Сняв с меня наушники, она вешает их себе на шею и поправляет микрофон, который торчит у краешка ее рта, как голодная муха. Она говорит очень отчетливо, точно читает телесуфлер.
— Ты знал, что нужна особая лицензия, чтобы показывать в театре обнаженную натуру?
Как это ни печально, у меня эрекция.
Она улыбается, чуть приоткрыв рот и высунув язык, точно сейчас засмеется. Она крепко седлает меня и обвивает ногами мой живот. Кресло со вздохом принимает лишний груз.
— Поэтому начальству лучше об этом не рассказывать, говорит она и снимает с меня футболку.
— К черту начальство, — говорю я, подыгрывая ей.
— А теперь я хочу, чтобы ты вошел в меня, Говорит она и выгибает спину. Она очень гибкая. Я держу ее за талию. Она передвигает мои руки и кладет их себе на грудь. — О! — Быстро она заводится. Оказавшись совсем близко, разглядываю плавные изгибы ее боков и плеч. Зоуи лихорадочно ерошит мне волосы. — О боже! — вырывается у нее.
Помню, мы с Чипсом шутили, что заниматься сексом с жиртресткой все равно что всадить в сливочный пудинг.
У меня мощный стояк. Она двигает бедрами; ее зад и бедра массируют мой член сквозь штаны.
— Какой ты твердый, — шепчет она. Она делает круговые движения головой, как боксер, разогревающийся на ринге. И шепчет мне в ухо: — Скажи, что хочешь оттрахать меня так, чтобы я вся взмокла.
— Хочу оттрахать тебя так, чтобы ты истекала потом, — предлагаю я более литературную версию этой фразы.
Мы до сих пор не поцеловались. Я наклоняюсь и целую кожу меж ее грудей. От нее немножко пахнет сыростью. Как от человека, который провел три недели в полной темноте.
Кладу руку на промежность ее вельветовых штанов. Трудно найти ее клитор: каждый толстый рубчик может оказаться этим местом. Ее это вроде не волнует.
— О да, делай так, — шепчет она и опять наклоняется к моему уху. Микрофон впивается мне в шею. — А теперь скажи, что хочешь вылизать меня, съесть меня всю.