Стылый ветер
Шрифт:
«Нет. Не понять тебе женской души. Живешь в ней, а понять не можешь...»
«Отчего же. Я понимаю. Любовь, основанная на самопожертвовании. Это свойственно многим женщинам. Только ведь он такой любви не достоин. Предать своего государя, бежать с тобой от всего света неизвестно куда – это у него получилось. Но освободить тебя от мучений, от моей власти (ведь этот болван наверняка уверен, что моя власть над тобой мучительна и ужасна), на это его не хватило. Ручки замарать побоялся. Теперь так и будет следом за тобой таскаться, пытаясь хоть урывками взглянуть, переброситься тайком парой фраз... Разве такой мужчина
«Я люблю его. И он не проиграл. Он единственный не предал меня, и он любит меня, иначе убил бы уже давно. Еще там, в горах, когда я прострелила руку Ходже... Впрочем, что тебе за дело? Ты как Цебеш. Только еще хуже».
«Чем это хуже?»
«Он верил, что спасает человечество. У него была мечта. Фантастическая, безумная, но была. Сомневаясь, мучаясь, страдая, он шел к этой мечте, пусть и ложной. А ты... Ты просто использовал его, как и мою любовь к Ахмету, как фанатизм, надежды, исступленную жажду справедливости всех тех, кто в этом мире призывает тебя. Теперь хочешь найти кого-то еще. Но на самом деле тебе на всех нас плевать. Мы все только пешки в какой-то запутанной и хитрой игре, которую ты ведешь. Ради чего? Неужели только ради собственного удовольствия?»
«Прекратим этот бессмысленный диспут. Я не обязан отчитываться перед какой-то девчонкой только потому, что она впустила меня в свою душу. На саму себя злись за свою слабость. Я тут ни при чем. Ведь ты даже не решаешься попросить меня... Но я чувствую, в глубине души ты хочешь лишь одного – остаться с Ахметом. Здесь. Навсегда. И тебе плевать, что будет потом с этим миром».
«Нет, – Ольга покачала головой, – я не останусь. Хотя и очень хочу. Потому что он не примет меня ТАКОЙ ценой и не согласится быть со мной рядом. Нам лучше расстаться».
«Опять решила принести себя в жертву? Что ж, твое право... А хочешь, он все простит? Я это могу – забраться в его разум и там кое-что поменять».
«Не смей! Оставь его, наконец, в покое, подонок!.. Как же ты не понимаешь, это будет уже не Ахмет!»
«Так что, оставить все так, как есть?»
«Да... И сделай что-нибудь, чтобы от него отстали его бывшие хозяева: Селим и все прочие... А когда я стану тебе совсем не нужна, верни мою душу домой. Ведь ты мне обещал».
«Хорошо. Пусть будет по-твоему... А теперь спи. Завтра этот болван, полковник Родриго, повезет тебя в Венецию. Венеция достойна того, чтобы на нее посмотреть».
«Интересно, что глазами я не вижу Сатаны. Но какой-то зрительный образ присутствует постоянно. Он во мне, но в то же время мы словно в одном доме: он может прийти, уйти, подмигнуть, взять за руку... И уже не просто разобраться, что я к нему испытываю: отвращение, ненависть, страх? Он просто чужой. Замкнутый в себе и расчетливо-холодный. Не услышит того, что не хочет услышать. Никогда не пустит в себя. Кажется, даже за версту не подойти. И это притом, что сам всегда во все вмешивается, все ему надо... Он здесь, но как на другой планете... Только бы он Ахмету помог. Это – единственное утешение. Иначе ведь все, совсем все будет зря...»
– Шпрехен зи дойч?.. Эй, фройлен! Гизихтом об тиш тебя!.. Может, вы по-славянски разумеете, а? – Матиш бессильно развел руками. – Спрашивать у них о чем-то – все равно что разговаривать с птицами. Щебечут что-то свое. Руками машут. Тьфу, куры
– А вот, смотри, – схватил его за плечо Милош. – Та старуха, что с корзиной белья, не просто машет рукой. Она словно показывает на кого-то. Может, поняла-таки, чего мы хотим от них?
Слушавший старуху Бибер, словно уловив в ее лопотании какой-то смысл, радостно кивнул и направил лошадь на другой конец улицы, к оборванцу, дремавшему у разогретой утренним солнцем каменной стены.
– Скажи-ка, любезный, не видел ли ты чего необычного в городе за последние три дня? – спросил он, склонившись со взмыленной, еще не до конца отдышавшейся лошади. Жакомо Питти вздрогнул от неожиданности и, моргая спросонья, удивленно уставился на подъехавших к нему всадников.
– По-моему, этот тоже ни черта не понимает по-немецки. Может, бабка показывала не на него, а на вон того старикашку? – обратился по-немецки же к Матишу Милош.
– О, господа! Так вам нужен переводчик? Простите мне мое неважный акцент и это... Я понимай. Только не очень четко говори по-вашему. Моя прабабка был из Франкфурт, – затараторил итальянец по-немецки. – Я есть очень рад, если вы мне платить за перевод, говори за вас, если вам не знать местный язык. Полцехина в день я буду очень рад вам служить, пока надо для вас говори...
– А этот голодранец быстро соображает, – по-славянски сказал Матиш. – Лишь бы по-итальянски он говорил лучше, чем по-немецки.
– Что вы говори? Я не есть очень слышать...
– Точно, – кивнул в ответ Милош. – По-славянски не понимает ни слова.
– Я говорю, возьмем тебя за четверть цехина в день! – гаркнул Матиш почти над ухом Жакомо.
– Си, синьор! Только зачем ори на мой ухо. Я есть не глухой. Говори вам привыкну, буду совсем очень точен. Один раз мой прабабка из Франкфурта мне говорил...
– Повторяю вопрос: случалось ли что-нибудь необычное в вашем городе в эти три дня? – грозно зарычал на него Бибер, и итальянец весь внутренне сжался.
– Си. Одни раз... случался. На той неделе сдохла корова вдова Чикиретти. Хотя совсем еще здоровой была. Очень здоровой. Вот и говорит люди: как колдовство... А позавчера лошадь бесился, и молодой фройлен спас полковник Родриго... Вон его дом, у холма, рядом с садом. Спас и уехал с ней в дом. – Жакомо Питти облизнул губы. – Не желают ли доны еще платить мне честный рассказ? Если вы кого-то искать, узнавать, я есть незаменим в этот город. Любой знает, как я есть полезен для любознательный путешественник...
– Си, – кивнул Матиш. – Будешь получать в день не четверть, а полцехина, если будешь для нас еще и шпионить... А как выглядела та девица, которую спас полковник Родриго?
– Во-во! И спроси, какой масти была ее лошадь, – подсказал Милош. – Сдается мне, господа, что мы нашли эту чертовку.
Сладковатый запах дыма. Удары барабанов где-то вдали, на краю сознания. Глубоко вдохнув, Ахмет закрыл глаза. Река. Ветер. Жаркий ветер пустыни. Кто-то в белом бурнусе на том берегу. «Алла! Ты знаешь, о чем я сегодня прошу... Знаешь, о ком я прошу тебя ежечасно. И если спасти ее может лишь чудо, так сделай же чудо! Ты слышишь, Господи?.. Дай мне силы, дай достучаться мне до тех, кто ЕЕ может спасти... Господи, дай ЕЙ сил и удачи, сделать все так, как хочет ОНА...»