Стужа
Шрифт:
— Ты кто такой? — спросил он, велев тем двоим забрать у него оружие и деньги.
Они посадили Геста на лавку, прицепили цепи к кольцу, вделанному в камень под очагом. Главарь открыл кошелек, пересчитал серебро. Двое других сидели у огня, многозначительно и удовлетворенно поглядывая друг на друга, потом принялись швырять в Геста деревянные чурки, оглушительным хохотом встречая его отчаянные попытки уклониться от ударов.
— Богач! — Главарь прищелкнул языком и высыпал серебро в кошелек. — Где своровал?
— Серебро не ворованное. Оно принадлежит Кнуту священнику, клирику Эйрика ярла из Трандхейма.
Одна из чурок угодила ему в лицо, расквасила нос, разбила губу, парни весело заулюлюкали и продолжили свою забаву. Главарь спрятал кошелек
— Ты сюда не пешком добрался, — произнес он. — Где твой конь и снаряжение?
Гест рассказал.
— Там вы и священника найдете, — добавил он. — Он подтвердит, что я говорил чистую правду.
Главарь недовольно заворчал, отпустил его, сделал знак остальным, те быстро оделись и ушли. Гест закрыл глаза, вернее, веки сами опустились, но даже оклематься не успел — отворилась другая дверь, вошла старуха в сером платье, прищурясь, глянула на очаг и спросила, что тут за шум.
— Иди спать! — гаркнул главарь.
Но старуха заметила Геста:
— Это ж ребенок совсем.
— Ворюга он! Иди спать!
Гест смочил губы кровью, объяснил, зачем он здесь, но не понял, произвело ли это на нее хоть какое-то впечатление.
Она открыла матерчатую сумку, достала грязный лоскут, принесла миску с водой и принялась смывать кровь с его лица. Гест заметил, что на морщинистой ее шее болтается серебряный крест с мелкими красными камешками, похожими на мороженую бруснику или на слезы, что Сын человеческий пролил над заблудшими мира сего.
— Мы посланы Богом, — внезапно сказал он. — Бог желает, чтоб вы нам помогли.
Она велела ему замолчать, продолжая оттирать кровь. Главарь тем временем сел, вытащил откуда-то маленький деревянный бочоночек, положил его на колени. Снаружи донесся шум, дверь открылась, в комнату, пошатываясь, ввалился Кнут священник, в волосах и бороде у него белел иней, за спиной — те двое парней, тут только Гест смекнул, что все трое — родные братья. Старший встал, неодобрительно глядя на клирика.
— С виду вроде бы и впрямь монах, — сказал он. — Ну, так что, брехун этот правду говорил? Или ты прикидываешься?
Кнут не мог выдавить ни слова.
— Священник он! — крикнул Гест. — Покажи ты им, что умеешь! Прочти молитву!
Клирик, вконец павший духом, начал чуть слышно читать молитву, братья слушали, насмешливо ухмыляясь. Старший опять сел на почетное место, взял в руки бочонок, велел младшему сходить за едой и энергично стукнул костяшками пальцев по донышку.
А Кнут священник продолжал свою ревностную молитву, sursum corda… [65] И Гест понял, что он готовится умереть. И вошли они в это медвежье логово с открытыми глазами, sursum corda, но дальше были произнесены другие слова, которые, как он знал, означали: «Сатанинское отродье, они пришли с огнем и мечом, со штурмовыми лестницами, и стены каменные треснули…» — так франкский монах Аббон говорил братьям своим, когда норманны брали штурмом Париж, и он едва не засмеялся, но тут старуха шваркнула на стол миску.
65
Вознесем сердца (лат.).
— Коли он вправду священник, — воскликнула она, — то я хочу, чтобы он крестил моих сыновей!
— Ты можешь сама попросить его, — сказал Гест.
— Можешь окрестить моих сыновей? — крикнула она, словно клирик совершенно оглох.
Кнут кое-как собрался с духом и поднял голову, потом наконец вымолвил:
— Да, могу по крайней мере осенить их крестным знамением, но о самом крещении речь пойдет, только когда они лучше познают вероучение, ибо Господь не принимает к Себе несведущих…
— Тогда вы останетесь здесь, пока ты не научишь их вере, — решительно заключила старуха.
Кнут опять воротился к страстям блаженной памяти Аббона. Не желал
Младший сызнова принялся швырять в Геста чурками. Звали его Ивар, старшего — Дромунд, среднего — Хадди. Ивар повторил, что не верит ни этим разговорам насчет вероучения, ни тому, что они духовного звания, наверняка обыкновенное ворье, потом вдруг ухмыльнулся и предложил оставить Геста ночевать на улице: мол, поглядим, вправду ли Белый Христос простер над ним длани Свои.
Братьям замысел понравился.
Хадди отцепил цепи от кольца, выволок Геста наружу, приковал к столбу посреди двора. Гест видел черную змею реки в долине, слышал холодный голос воды, крики старухи, просившей за него, однако Дромунд отпихнул ее в сторону.
— Пошли в дом, позабавимся со священником, — сказал он.
Гест осторожно положил щеку на колкую траву.
Над ним величественной завесой колыхались всполохи северного сияния, из дома долетали возгласы, смех, сдавленные крики. Дверь распахнулась, Ивар, пошатываясь, выбрался наружу и помочился Гесту прямо в лицо — для сугреву. Немного погодя явился Хадди, за ним Дромунд, и Гест подумал, сколь унизительна такая вот смерть, начал молиться, но был не в силах произнесть ни sursum corda, ни magnus es, Domine, et laudabilis valde… [66] и дивился страху перед молитвою, перед последней надеждою. Но в конце концов все же попытался и обнаружил, что слова легко слетают с губ, смиреннейшие стихи, мало-помалу голос замер, а он вновь согрелся, боль в спине утихла, он сумел повернуться на бок, однако по-прежнему не слышал своих слов, сквозь тонкую корочку льда видел искристое звездное небо.
66
Велик Ты, Господи, и премного славен (лат.).
Ног своих Гест не чувствовал, одежда примерзла к телу, но руки пока что слушались, он мог сплести их для молитвы и сжать в кулак — сумел выковырять пальцами камень и начал скрести мерзлую землю вокруг столба, тут дверь опять распахнулась, он ощутил пинок, и голос вернулся к нему пронзительным криком.
— Жив, — разочарованно сказал Дромунд. — Что будем делать?
— По-твоему, он ребенок? — спросил Хадди.
— Нет, просто маломерок. Пускай полежит тут до восхода солнца.
Они опять помочились на него. Гест перевернулся на спину, поморгал глазами, и ему почудилось, будто рубахи у них в крови и рты не ухмыляются, а кричат в безумном, смертельном ужасе, головы их истекали кровью, за спиною же у них трепещут крылья исполинского орла, [67] распахнутые в вечность.
67
Орел — символ Бога.
— Господь да смилуется над вами, — прошептал он. — Чего он сказал?
— Сказал, что Господь милостив. Может, он тоже из духовенства.
— А хоть бы и так. В дом он не войдет.
Геста уносила теплая река, лишь безмолвные слова остались с ним, потом он вдруг почуял резкую вонь, увидел спутанные седые космы и беззубый рот, на тощей шее болтался крест. Шел густой снег, и уже давно.
— Ты жив, — сказала старуха.
Гест хотел ответить, но она низко склонилась над ним, смахивая снег, потому что Гест утопал в пушистом снежном море. Потом она отцепила цепи и потащила его, спина отзывалась болью, однако ж скользить в пушистом море было приятно, сквозь белизну пробились краски, очаг, с трепещущим, красивым пламенем; так уже было раньше, подумал он, зажал руки меж колен, крепко стиснул зубы, пока не ощутил вкус железа и не услышал хриплый кашель, Дромундов хохот, которому не было конца.