Ступени пирамиды
Шрифт:
— А пока, мой Повелитель, вы позволите мне кое-что выспросить у самого Трисмегиста? Мне не дает покоя мысль, что он все-таки является прямым потомков древних Магов-Императоров.
— Но ведь он потерпел сокрушительное поражение на Проклятом острове. — Сосредоточенно сдвинул брови Горван. — Разве это не говорит о том, что он — всего лишь жалкий самонадеянный выскочка?
— Не знаю, не знаю. — Задумчиво побарабанил пальцами по столу Толи-Покли. — Где-то он ведь обрел свои магические силы и научился пользоваться невиданным боевым искусством. Пока он в нашей власти, я вытрясу из него все его знания.
— Только не слишком порть его шкуру. — Хищно усмехнулся Горван. — Я знаю о твоих методах допроса. Помни: Трисмегист мне пока нужен живой и более-менее
— Как прикажете, мой Повелитель. — Главный Маг встал и низко поклонился Горвану. — Мне не терпится немедленно взглянуть в полные страха глаза нашего некогда сильнейшего врага. Я хочу лично начать допрос. Позвольте мне приступить к этому сладостному делу.
— Позволяю. — Махнул рукой Горван. — Я закончу с отчетами командиров и позже сам спущусь в подвал. Я тоже хочу получить ответы на некоторые свои вопросы. Пусть Трисмегист к этому времени станет разговорчив.
— У меня говорят даже каменные статуи. — Толи-Покли плотоядно облизал языком губы. Лысый череп и холодный немигающий взгляд делал его похожим на змею, так что Горван всегда удивлялся, что язык у Главного Мага не раздвоенный, а обычный человеческий.
Ремин был надежно прикован цепями к кольцам, намертво вмонтированным в каменную стену тюремной камеры. Цепи были настолько короткими, что узник даже не мог лечь на пол, ручные кандалы и железный ошейник тянули его вверх, так что спать приходилось сидя. Камера находилась, как он понял, глубоко под землей, но была на удивление сухой. У противоположной стены, до которой не мог дотянуться Ремин, стоял напольный канделябр с тремя масляными лампами, ярко освещавшими довольно просторное помещение. Но свет горел не для того, чтобы узнику было тепло и уютно. Каждый раз, перед тем, как войти внутрь, его стражники внимательно осматривали камеру через маленькое окошечко в толстой медной двери. Потом слышался грохот тяжелых запоров, дверь быстро распахивалась, и в нее вваливалось трое дюжих тюремщиков, двое из которых приставляли к груди Ремина острые копья, не давая пошевелиться, а третий в это время ставил на пол старую помятую оловянную миску с отвратительной похлебкой, забирал пустую и доливал масло в светильники. После этого стражники выскакивали из камеры и захлопывали за собой дверь. Вытягивая закованные в кандалы ноги, кончиками пальцев Ремин мог захватить и подтянуть поближе миску с похлебкой. Ее нарочно ставили так, чтобы он едва-едва мог до нее дотянуться, потому что приближаться ближе к опутанному цепями юноше широкоплечие тюремщики не отваживались. Пустую миску ему приказывали бросить в угол, чтобы в следующий раз вновь сменить ее на полную.
Сначала Ремин сопровождал подобные меры безопасности насмешками, пытаясь вывести тюремщиков из равновесия, но потом ему это наскучило, и каждое появление людей он стал встречать гордой презрительной улыбкой. Ремин не знал точно, сколько времени прошло с тех пор, как его поместили в этот подвал, и где он, вообще, находится.
Когда его выволакивали из трюма корабля Юнора, на голову надели плотный кожаный мешок, а сняли только тогда, когда Ремин уже был надежно прикован к стене этой камеры. Единственным счетчиком времени служили регулярные посещения тюремщиков. Оказавшись отрезанным от мира, Ремин первым делом просчитал в уме время между визитами. Между ними оказалось около восьми часов. Приходили стражники уже восемь раз, значит, близились к концу третьи сутки его заточения.
«По крайней мере, они обеспечивают мне трехразовое питание», — грустно усмехнулся молодой человек. Хотя жидкую похлебку, наверное, готовили из болотной воды с накрошенным в нее заплесневелым хлебом. «Чего же они от меня хотят? Зачем я им нужен?» Эти вопросы беспокоили Ремина, но самым важным был вопрос: «Где сейчас Трис, и что с ним?» Тюремщики, разумеется, не ответили бы на него, и сознание своего бессилия и бездействия все больше и больше угнетало разум Ремина.
«Именно этого
К реальности его вернул грохот запоров на двери. Ремину показалось, что с момента последнего прихода тюремщиков прошло менее восьми часов, а это означало, что готовятся какие-то перемены в его участи. И точно: вместо трех человек на этот раз в его камеру втиснулось шестеро, один из которых явно был магом. Ремин понял это по длинной мантии, лысому черепу и холодным злым глазам.
— Как ты себя чувствуешь, Реасон-Миновар-Медон, младший сын владельца земли Акиной? — Издевательски-вежливо поинтересовался маг.
— Прекрасно. Большое спасибо за гостеприимство. — Усмехнулся Ремин. — Кого мне следует благодарить за столь уютные покои?
— Молодец. Глупый, но вежливый. — Похвалил его маг. — Меня зовут Толи-Покли. Я — Главный Маг Южной Империи, Первый Советник великого и могучего Повелителя Горвана.
— Ты оказываешь мне большую честь своим посещением. — Ремин прищурился. — Жаль, что мои цепи слишком коротки, а то бы я с удовольствием обнял тебя… и свернул твою тощую шею!
Толи-Покли даже немного отшатнулся, встретив яростный взгляд черных глаз молодого пленника. Тем не менее, быстро обретя спокойствие, он произнес:
— Не надо так горячиться, молодой господин. Вот твой друг Трисмегист гораздо более спокоен.
— Трис? — Воскликнул Ремин, пораженный словами старого мага. — Он еще жив? Где он? Что с ним?
— Успокойся, мой дорогой. — Тонкая змеиная улыбка искривила губы Толи-Покли. — Твой друг в порядке. У него все хорошо.
Ремин заметил ухмылки тюремщиков и понял, что это не совсем так. Маг добавил:
— Конечно, «хорошо» — это понятие довольно растяжимое. Но, учитывая обстоятельства, хорошо уже то, что он еще жив. Удивительно: он не ответил ни на один мой вопрос, а ведь я задавал их по несколько раз и подкреплял довольно действенными методами убеждения.
— Ты его пытал! — Перевел Трис на нормальный язык слова старого мага.
— Конечно, можно сказать и так. — Наморщил лоб Толи-Покли. — Но дело в том, что примитивные пытки — это нежные ласки по сравнению с тем, что пришлось испытать Трисмегисту.
— И ты не вытянул из него ни слова? — Усмехнулся Ремин. — Видать, слабоват ты, старик.
— Да нет, ты не так меня понял. Твой друг не отвечает на те вопросы, которые меня интересует. Вместо этого он говорит какую-то ерунду: все люди — единый организм, они должны жить так, чтобы все были довольны, злоба и ненависть разрушают душу, знания и любовь возвышают человека. Короче, он несет какой-то бред. Совершенно спятил.
— Для тебя, проклятый старик, это действительно бред. А вот многие думают по-другому.
— Я это заметил. Двое тюремщиков наслушались речей Трисмегиста и попытались освободить его. Хорошо, что за каждым углом сидят мои верные люди. Теперь приходится допускать в камеру твоего друга только глухонемых стражников. Так что все его проповеди пропадают впустую.
— А ты теперь решил взяться за меня? — Ремин побледнел, но старался не показать своего страха.
— Зачем? — Пожал плечами Толи-Покли. — Ведь он, наверняка, ничего важного и существенного тебе не рассказывал. Конечно, можно было бы попробовать помучить тебя на глазах друга, чтобы он стал разговорчивее, но, мне кажется, это бы не помогло. Да теперь это и не нужно. Завтра тебя казнят на Большой пирамиде Главной площади города.