Студент
Шрифт:
Я вспомнил про бланк перевода в нагрудном кармане.
— Нет. Мне в одно место надо.
Он пожал плечами, затягиваясь. Выдохнул дым:
— Ладно. А я в общагу.
И мы расстались. Выйдя к трамвайной линии, я вынул бланк, посмотрел номер почтового отделения. Посмотрел адрес отправки. Из «дома», естественно. От родителей Василия Родионова. Усмехнулся этому и обратился к прохожей тетушке:
— Добрый вечер! Не подскажете, где тут ближайшая почта?.. — и поблагодарив, пошел.
Идя, осматривался не без любопытства. Обратил внимание на летнее кафе-мороженое «Аэлита» — типичную для тех лет «стекляшку»,
Официальные настенные таблички разных учреждений в СССР — особая и поучительная тема. Они были строго шаблонными наряду с печатями, штампами, типографскими бланками — одна административная кухня, определяемая специальными постановлениями. Вывески стандартизировались по размерам и цветовой гамме; у органов власти они были вишневые, у организаций промышленных, хозяйственных, транспортных, образовательных — как правило, черные. Сберкассы были оснащены зелеными эстампами, отделения милиции — светло-синими. У медиков почему-то в этой сфере был разброд, зато у почты полный порядок. Здесь царили темно-синие таблички. Такого же цвета были почтовые ящики для междугородних писем и открыток, а для переписки внутри города был предназначен ящик красный. Возле каждого отделения связи были обязательно установлены два ящика: синий и красный. Конечно, были они и здесь.
Добавлю от себя, что имелись еще и желтые ящики: такие же стандартные, но предназначенные исключительно для билетов лотереи «Спортлото». Это отдельный разговор.
За вертикальную деревянную ручку я потянул тяжеленную дверь… В помещении меня охватила приятная прохлада, а народу почти не было, и я без помех подошел к пустому окошку.
Бланк у меня забрали, выдали другой, покрупнее, велели заполнять. Для этого была предусмотрена казенная чернильница-непроливайка, куда надо было макать перьевую ручку с деревянной рукояткой. Скрипя плохим разъезженным пером, я заполнил бланк, предъявил его вместе с паспортом — и получил три купюры: два червонца и синюю пятерку.
Отойдя в укромный уголок, я сунул деньги во внутренний карман пиджака и уже вознамерился было выйти, как дверь открылась…
И впустила в помещение профессора Беззубцева. Собственной персоной!
Выглядел он крайне импозантно: в шикарной импортной ветровке, небесно-голубых джинсах, кроссовках «Адидас». Ну вот — мелькнуло в голове — сейчас увидит меня… Поди, не забыл мою дерзость. У таких типов память хорошая… И я морально приготовился дать корректный, но жесткий отпор, если вдруг злопамятный интеллектуал вздумает включить бульдозер в мой адрес.
Впрочем, ему, похоже было не до меня. Шаг резкий, лицо злобное. Почти свирепое. Ничего себе! Какой шмель укусил?
В один миг Беззубцев оказался у стойки.
— Девушка! — надменным баритоном повелел он. — Позовите-ка вашу заведующую.
Ни здрастье, ни пожалуйста. Каков гусь?!
Будь на месте почтовой служащей я — конечно, в карман за словом не полез бы. Уж постарался бы морально посадить на жопу. Но девчонка оробела, в ужасе залепетала что-то, так и порхнула с места. Психологическая атака явно увенчалась успехом. Ну да что там: такой солиднейший, представительный вид, ухоженное лицо, золотые
— Здравствуйте! Слушаю вас.
— Слушайте. И очень внимательно! Я имею предъявить вам серьезные претензии. Будьте любезны…
Все это я не видел, но слышал. Я так удачно оказался у стеллажа с газетами, журналами, открытками, что можно было делать вид — разглядываю, перебираю, ищу что-то. Я этот вид и делал, а сам слушал.
Претензия профессора заключалась в том, что куда-то подевалось международное заказное письмо на его имя. Из Венгрии. Письмо от коллеги-химика, очень важное, по работе. По расчетам адресата, давно должно прийти, но нет его и нет! Профессор Беззубцев возмущен! Его переписка с мадьярским коллегой имеет важное научное значение…
Говорил он, паразит, безупречно, разве что с некоторыми чересчур пышными оборотами. Но суть не в этом. Все это было такое изысканное хамство! Я сразу угадал в его словах бесконечное презрение к людям, которых он не то, что ставил ниже себя, а между ними пропасть. Он великий, а они пыль, никто. И ведь умел передать это! Интонациями, модуляциями… Наконец, выразив это, он потребовал принять меры, выяснить, найти — и ушел, не простившись.
Я выбрал универсальную открытку с симпатичным букетиком — чтоб не подумали, будто подслушиваю — заплатил шесть копеек и вышел. Задумался. Повернул за угол и все шел и думал. Письмо из Венгрии! Конечно, ничего необычного в том нет, но в контексте личности Беззубцева…
— Эй! — насмешливо окликнул меня сзади юный женский голос. — Нехорошо не замечать старых знакомых!
Слегка вздрогнув, я оглянулся.
Точно. Справа, улыбаясь, стояла знакомая мне краса-девица из коридора главного корпуса. Елена! — подсказала память. Никонова. В модном джинсовом костюмчике, с прической-каре. Под Мирей Матье или Дороти Хэмилл.
Всю мою злость как ветром сдуло.
— Здра-авствуйте, юноша, — со смешинкой в голосе протянула она.
— Здравствуйте, юная леди, — я попал в тон. И заметил в красивых серых глазах искорку любопытства. — А вы меня сразу узнали?
— Ну, еще бы не узнать! Вашу амуницию ни с чем не спутать. Вы ведь все в том же смокинге? Как говорится: и в пир, и в мир, и в добрые люди…
Ты гляди, какая ехидная личность. Пока не соображает по дурости, а потом ведь жизнь начнет учить. Если с мужем вздумает так язвить… ну ведь тут смотря какой муж попадется. Иной без долгих слов так пришлет в табло, что белый свет перевернется. А другой — ну вот как я — наоборот, найдет ответное острое словечко, да в самое больное место, аж облезешь от злости… Ладно! Мы тоже за словом в карман не лезем…
Глава 11
— Эх! — я комически развел руками. — Вот так всегда бывает в свете: судят по наружности. И кому какое дело, что за сердце бьется под нумерованной шинелью!
Конечно, я сказал это навскидку, как помнилось. В оригинале вроде бы нумерованная была фуражка, но память это подбросила с запозданием.
Хорошенькое личико изменилось в мою пользу. Девушка смотрела с явным интересом.
— Классиков цитируете? — наконец сказала она. — Лермонтова?
Смотри-ка ты, знает! Да, в те годы учителя русского и литературы трудились на совесть. Да и все другие тоже.