Строптивая девственница

Эмеральд Стелла

Я медленно поднялась из-за стола. В глазах Волошина мелькнуло понимание вкупе с удовлетворенностью.

– Прежде чем я разденусь, хочу чтобы вы знали… – я замолчала, собираясь с силами.

– Хочешь высказаться? Валяй! – откинулся он на спинку стула и смотрел на меня с любопытством. – Пожалуй, на это у меня есть пара минут. Только не затягивай, пожалуйста.

Я собралась с силами, ведь то, что собиралась сказать ему, может изменить его планы на меня и испортить нам с мамой жизнь. Но и промолчать, прежде чем пройду через самое большое унижение в своей жизни, я не могла.

Иначе моя гордость будет растоптана, и восстановиться я уже не смогу.

– Унижать, раздавливать, уничтожать – это все, что вы делаете в жизни с удовольствием, – заговорила я, чеканя каждое слово. А они сами лились из меня, словно понимали, как важно мне сейчас выговориться. – Вас бесят счастливые люди вокруг, потому что сам вы глубоко несчастный человек. И я бы могла пожалеть вас, если бы не ненавидела до такой степени. До самого последнего своего вздоха я буду вас ненавидеть и презирать за то, что вы сделали с моей семьей!

Я замолчала, чувствуя как меня колотит внутренняя дрожь. На самом деле, я уже плохо соображала, что говорю и что собираюсь делать. И короткая гневная речь не принесла желаемого результата. А равнодушная улыбка на губах Волошина добивала меня окончательно.

– Это все? – уточнил он.

– Все, – кивнула я, почувствовав обреченность.

– А теперь будь добра, разденься уже. Мне пора на работу.

Руки слушались плохо, когда стягивала с себя свитшот. С джинсами пришлось еще сложнее, и я едва не упала, до такой степени слабыми оказались ноги. Я осталась перед Волошином в одном белье.

– Все снимай, – задумчиво разглядывал он меня. Взгляд его казался липким и жалящим. Мне чудилось, что оставляет он на мне следы, и смыть этот позор я не смогу уже никогда.

От белья я избавилась и закрыла глаза. Стояла-то из последних сил, чувствуя, как кожа становится гусиной. А уж смотреть на мучителя и вовсе не могла себя заставить.

Прошло минут пять, как раздался голос Волошина.

– Можешь одеться.

Я открыла глаза как раз в тот момент, когда он вышел из столовой. Ну и надо ли говорить, с какой скоростью я натягивала на себя одежду? Наверное, побила все возможные рекорды. И откуда только силы взялись?

Не успела я пригладить волосы, как в столовую вошла тетя Поля. Оставалось надеяться, что она не стояла все это время под дверью и не была свидетельницей моего позора.

– Хозяин велел передать, что к твоим услугам машина и водитель. Куда-то собралась, милая?

– Что? – непонимающе смотрела я на женщину.

– Я спрашиваю, какие у тебя планы на сегодня? – добродушно улыбнулась она, и я поняла, что ничего она не видела и не слышала.

– Планы?.. – пыталась я привести мысли в порядок. – Надо съездить домой за вещами. И к маме в больницу.

– У тебя мама в больнице? – тут же переполошилась домработница. – Так давай я ей что-нибудь соберу вкусненького. А я-то думала, что ты приезжая, а ты, оказывается, живешь в этом городе. Ой! Ну опять я болтаю лишнего, – смутилась она.

– Не надо ничего собирать, мама в реанимации, – вздохнула я.

На самом деле, болтовня этой женщины сейчас для меня была как манна небесная. Она наполняла мою

голову обычными бытовыми мыслями, потихоньку вытесняя негатив. Позор не перестал казаться мне таковым, но потерял свою остроту. В конце концов, пришла я к выводу, пусть за него будет стыдно Волошину, а не мне. Ведь именно он оказался извращенцем и любителем ню. И я старательно не думала, как меня дальше будут использовать в этом доме. Совсем скоро, должно быть, я об этом узнаю.

Глава 10

Квартира, в которую еще совсем недавно я так любила возвращаться с работы, где чувствовала себя защищенной от всякой суеты, где неизменно испытывала счастье и покой, сейчас мне напоминала склеп. Пустой, холодной и чужой.

Я бродила по комнатам, рассматривая знакомые вещи, и понимала, что хочу как можно скорее уйти отсюда. Куда угодно, лишь бы не оставаться в этих стенах. Уж лучше на улице, мерзнуть на ветру и мокнуть под дождем, чем тут. Даже вещи получилось собрать с трудом – долго не могла сосредоточиться, что же мне может понадобиться в доме Волошина, если одежду он мне брать запретил.

В общей сложности дома я провела не больше часа. А плодами стала небольшая спортивная сумка, куда с легкостью поместились туалетные принадлежности, кое-что из белья и документы.

Покидая квартиру, не могла избавиться от мысли, что больше никогда сюда не вернусь.

Машина с водителем терпеливо дожидались меня возле подъезда.

– А ты переезжаешь, Люсенька? – встретилась мне возле дома не в меру любопытная соседка.

– …Да, поближе к маме и к работе, – не сразу нашлась я, что можно ответить.

Кстати, о работе… Завтра мне нужно было заступать на смену. Только и этот вопрос Волошин решил за меня – работы у меня теперь не было, как и дохода. И денег на учебу я накопить не успела. Да и какая теперь учеба? – украдкой вздохнула я, садясь в машину.

– Куда теперь? – обернулся ко мне водитель.

Показалось мне, или в глазах его действительно мелькнуло сочувствие. Вряд ли, конечно. С чего ему сочувствовать совершенно постороннему человеку?

– В больницу, – ответила я.

Он лишь кивнул и вырулил со двора. И снова это чувство, когда бросила прощальный взгляд на дом. Вернусь ли я сюда еще когда-нибудь?

Чем больше я думала о собственной жизни, тем активнее прощалась с ней. В конечном итоге даже пришлось сделать себе внутренний выговор, за то что предаюсь унынию, все сильнее погружаясь в его пучину. Но так нельзя! Если так и дальше пойдет, то жизнь станет окончательно не мила. Кто тогда поддержит маму? Из нас двоих именно я сейчас должна быть сильной, как и побороть на своем жизненном пути все препятствия. Самое большое препятствие – Волошин. Но ведь и он временный в моей жизни. Какие бы у него ни были на меня планы, сколько бы я ни отрабатывала долг, когда-нибудь я ему надоем, и он оставит меня в покое. Нужно только набраться терпения, ну и еще постараться не потерять себя за это время. В первую очередь Волошин унижает себя, выбрав такую тактику поведения со мной. Меня же он сможет унизить только тогда, когда я ему это позволю. Так не бывать же этому никогда!