Стриптиз
Шрифт:
Подъезжает такой малолетний драгун на дистанцию выстрела, останавливает коня и, как с табуретки, бормоча:
— Возвышение… ветра нет… пуск… О! Попал…
исполняет свою боевую задачу. Артиллеристы, блин.
Короче, снова пять минут — полное поле битых людей и лошадей. Ивашка держит Гнедка за повод, бурчит под нос, тут Урюпа, поехавший поближе посмотреть, машет рукой.
— Чего нашёл?
— Это вот — воевода Радил.
Я уже вспоминал гибель черниговского князя Изяслава Давидовича (Изи Давайдовича),
«Постигоша бежаща в борок и начаша сещи его по главе саблею, Ивор же Геденевич удари его копием в плече, а другий прободе его копием выше колена, инъже удари его копием в лядвии, бежащу же ему еще, и удариша его ис самострела в мышку. Он же спаде с коня своего».
Тут к месту события подъехал Великий князь Киевский Ростислав Мстиславович (Ростик), сердечно опечалился (по Карамзину), предложил доктора позвать. Но Изя, столь сильно истыканный, пострелянный и порубленный, попросил красного вина и тихо отошёл. В мир иной.
Хорошо видно, что русским гридням убивать русского князя — редкое удовольствие. Каждый с азартом пытается принять участие.
Радил лежал на снегу. Чей-то мощный удар копьём справа-спереди выбил его из седла. А рубящий сверху — развалил шлем и просёк голову.
Я спрыгнул с коня.
Какая ж нелёгкая принесла тебя сюда, Радил? Ты ведь мог остаться в том Никольском погосте, поджидая возвращения разбойничков с хабаром. И перебить их там, как предполагал Урюпа. Мог закрыться в Городце, поджидая моего приступа. Мог убраться в какое-нибудь тихое место. Поехал, де, в полюдье, а тут «Зверь Лютый»…
Нормальный служака — оборонял бы вверенный ему город, нормальный бюрократ — изобразил бы «дипломатическую болезнь» на фоне «полной занятости» в безопасном месте.
Но ты… такой же как я. Мы оба вкладываем душу в своё дело. Сердце и разум. Оба сунули свои головы в эту рубку. Могли бы не ходить. Но оба пришли.
Мы оба ошиблись. Ты не ожидал, что вместо посла с подарками, я пошлю спрятанных в санях бойцов. С которыми твои Буйные Суздальцы ничего сделать не смогут. Но что-то тебя тревожило. И ты привёл половину своей дружины сюда. Чтобы, в случае победы разбойничков, тут же свершить над ними своё правосудие? Чтобы дать мне явные следы участия городецкой дружины в убиении моего посла? Чтобы, в крайнем случае, добить тех и других, если у разбойничков что-то не получится?
На всякий случай.
«Если хочешь, чтобы сделалось хорошо — сделай сам».
Ты — попытался. «Хорошо» — не сделалось.
Зависть. Ненависть. Ты всё правильно продумал. Но в последний момент, когда стало ясно, что план не сработал, ярость подсказала тебе плохое решение: ты бросил свою дружину в атаку. Взъярился. Форсировал события, поднял ставки.
Рубка всеволжских городецкими — усиливала риск, дело могло вскрыться. Но тебя жгло. Что я снова оказался чуть предусмотрительнее, умнее тебя. Казалось — ещё один рывок и цель
Моим обозным не хватило получаса, чтобы «мирно разойтись» с Буйными Суздальцами, тебе — десяти минут, чтобы убить и тех, и других.
Фактор времени. «Дорога ложка к обеду». А уж подмога на поле боя…
Увы, я тоже не ожидал твоего появления здесь. Но оказался «в нужном месте в нужное время». Будучи чуть быстрее, чуть сильнее, чем ты. Не — умнее, проницательнее…
Просто — ещё одни уровень резервирования.
«На всякий случай».
— Помоги-ка.
Урюпа помог перевернуть Радила на живот, я вытащил у боярина нож из сапога, упёрся в спину коленом, оттянул ему голову и перерезал горло.
Ну вот, пошла родимая, потекла-забулькала… Лежи-лежи, не дёргайся. Сейчас два-три литра вытечет и всё. «Вечный покой». Который «вряд ли обрадует».
Почему его ножиком? Типа: «кто к нам с мечом — того мы ножом»? По горлышку. — Нет, не надо никакого символизма здесь искать. Чисто гигиеничность: свой нож пачкать, кровью его марать — не хочется. Люблю, знаете ли, чистоту и порядок.
Перфекционист-горлорез. Извините.
Урюпа смотрел на меня потрясённо. Как-то… курлыкал горлом.
Могу понять: несколько лет Радил был для него — царь, бог и отец родной. Источник средств существования, главная смертельная опасность, хозяин. А тут… Без труб и колоколов, буднично, как барана…
— Что глядишь-удивляешься? Поднять меч на «Зверя Лютого» — смерть свою поднять. Вороги мои… не живут. Живут — мои люди. Теперь и ты, например.
Через час, ободрав чужих живых и мёртвых, перевязав своих раненых и положив их, вместе с моими погибшими в сани — обоз отправился назад в Балахну.
Но дело только началось — мы выступили вперёд, к Городцу.
Беглый расспрос пленных показал, что и Буйные Суздальцы, и городецкие гридни были использованы «втёмную» — о посольском обозе они не знали. Разбойники шли грабить купеческий обоз, гридни — выбивать шишей. Их несколько смутил приказ «Рубить всех!». Отчего и возникла заминка перед новой атакой. Но в бою приказы исполняют, а не обсуждают. А потом… Радил смог бы как-то правдоподобно объяснить, мог загнать кого-то на дальние погосты… Время. Если бы Боголюбский начал «гасить» Всеволжск — Радил смог бы выкрутиться.
«Историю пишут победители». И протоколы — тоже.
Но главное: зависть, ненависть в нём, достигла уже такого накала, что важен был только результат — уничтожение «плешивого». Любой ценой. Даже с риском для себя, себе во вред, «на зло». Это внутреннее личное чувство, в условиях неожиданности — упорного сопротивления моих бойцов в обозе, провал атаки разбойников, дало, пусть и не взвешенное, аргументированное, но страстно желаемое решение: «Руби! Их всех! Чтобы не было!».