Стрелок-4

Оченков Иван Валерьевич

Будищев в форме стоял у гроба, машинально прислушиваясь к словам священника и крестясь в положенных местах. Получивший щедрое пожертвование от Лиховцева батюшка подошел к своим обязанностям со всей ответственностью и читал стихиры не невнятной скороговоркой, а плавно растягивая слова хорошо поставленным баритоном. Рядом с Дмитрием жалась заплаканная Стеша в черном платке, чуть поодаль Лиховцев с Шматовым.

Семья Семена располагалась напротив. Почерневшая от горя мать с трудом стояла на ногах, опираясь на руку мужа. Тот — худой и жилистый мужик с обильной проседью

в редкой бороденке, стоял прямо как воткнутая в землю жердь, таращась вперед бессмысленными глазами. Дмитрий слышал, что он был не дурак выпить, частенько уходил из семьи, а вернувшись, поколачивал жену и детей. Особенно доставалось старшему и возможно, поэтому Семка не любил отца и никогда не упоминал его в разговорах. Три младшие дочери потеряно жались к подолу обезумевшей матери, и оттого картина выглядела еще более безысходной.

Все присутствующие хорошо понимали, что безвременная гибель Семки поставила крест на его родных. На пьющего главу семейства надежды не было никакой, а одна мать поставить на ноги девочек и обеспечить их приданым не сможет. И если правительство или какие-нибудь благотворители не окажут им помощь, судьба потерявших единственного реального кормильца будет незавидна.

— Семка каждую копеечку откладывал, чтобы своим помочь, — рассказывала Стеша, пока они добирались до слободки. — Радовался, что зарабатывать хорошо стал… Обновы всем справил.

— Прощайтесь, — разрешил священник, после возглашения «вечной памяти».

Снова завыла мать, а вслед за ней дочери, Степанида и все присутствующие женского пола. Под их плачь, Дмитрий на негнущихся ногах подошел к гробу и, в последний раз взглянув на своего ученика, подумал: — «Прости парень, не сделал я из тебя гальванера. Не успел». Поцеловав Семена в холодный лоб, он отошел в сторону.

Затем застучали молотки, и дощатая крышка навсегда скрыла мальчишку от солнца. «Могли бы гроб, и оббить», — успел с досадой подумать Будищев. Впрочем, в глазах собравшихся это выглядело бы непростительным расточительством.

Оставалось немного. Кинуть горсть земли, дождаться пока закопают и можно уходить. Не потому, что офицеру невместно сидеть на поминках вместе с простонародьем. Нет. Дел еще много… Надо было только подойти к родным и что-то сказать им, но на ум лезли только сухие и казенные слова.

— Примите мои соболезнования, — сказал он. — Обещаю, что пока жив не оставлю вас с детьми своей помощью….

— Не оставьте, ваше благородие, — отвечал отец Семена, распространяя вокруг себя аромат перегара. — Только вашим…

— Помощи?! — перебила его мать, вперив в Будищева полный муки взгляд. — Да будь ты проклят, Митька! Это ведь через тебя все случилось! Это ведь ты, проклятый, его с пути сбил…

— Что вы такое говорите, тетка Агафья! — попыталась остановить ее Степанида, но не тут-то было.

— И ты здесь! — вызверилась на нее обезумевшая от горя женщина. — Оба вы виноваты в том, что он теперь в земле! Будьте вы прокляты! Ненавижу!

— Уймись! — строго сказал священник, но силы уже покинули несчастную, и она со стоном опустилась на землю.

Издали

за происходящим внимательно наблюдали два человека. По одежде их, как и большинство собравшихся на кладбище можно было принять за мастеровых. Прощаться с покойным они не подходили и вообще старались держаться на расстоянии. Стояли по большей части молча, лишь иногда обмениваясь короткими фразами.

— Ишь каков, — шмыгнул носом младший из них. — В форме, да при орденах, ровно всю жизнь барином был, а ведь сам из простых.

— Не больно-то он на рабочего похож, — недоверчиво хмыкнул в черные усы старший.

— Говорю тебе, сам видал, как он на фабрике господ Барановских гальванером служил. Потом уж, как ушел, разбогател и в купцы выбился. Эх, живут же люди!

— Не об том думаешь, — одернул его более опытный товарищ и оба надолго замолчали.

Когда Семкина мать начала кричать, первый жалостливо вздохнул, — все же жалко мальца! Погиб ни за понюх табаку!

— Борьбы без жертв не бывает! — наставительно ответил ему черноусый.

— Оно так, а все же.

— Гляди-ка, уходят, — всполошился старший.

— Куда? Еще же не поминали!

— Да что ты все об одном. Двигай вперед, а то уйдут!

Как не ворчал Шматов, что уйти сейчас не по-людски, Будищев увел Стешу с кладбища и усадил ее в экипаж. Следом внутрь забрался Лиховцев, а Дмитрий почему-то задержался.

— Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Алексей.

— Пока нет, — как всегда туманно отвечал ему приятель, сделав вид, что отряхивает полу шинели, после ловко заскочил внутрь и, закрыв за собой дверцу, крикнул Федору, — гони!

— Что это значит?

— Сейчас узнаем, — буркнул подпоручик, напряженно наблюдая в маленькое оконце.

— Узнал?

— А то, — откинулся на спинку дивана моряк, — пасут нас!

— В каком смысле?

— В прямом. Следят за нами с самого утра.

— Полиция? — подняла на них заплаканные глаза Степанида.

— Вряд ли. Уж больно топорно действуют. Пролетка одна и та же, сами довольно приметные. Нет, профессиональных филеров я бы так легко не вычислил.

— Это те, кто Семку убил? — прикусила губу девушка.

— Скорее всего они из того же отряда.

— Какого отряда? — не понял Лиховцев.

— Партизанского. Имени Клары с цел…, короче, это не важно. Важно будут ли они нас сразу убивать, или их послали только следить?

— Вот так просто, среди белого дня? — изумился Алексей. — Право, у тебя паранойя!

— Вполне возможно, — не стал спорить Будищев и постучал по передней стенке, — Федя, помнишь куда ехать?

— Не маленький, не забыл, — отозвался приятель и щелкнул кнутом.

Запряженная единственной лошадкой колесница Шматова была довольно приметной, и следить за ней было легко. Тем более что следовавший заранее составленному плану Федор не петлял и не торопился. Заметив, что он поворачивает в какую-то подворотню, преследователи остановили пролетку и после недолгого раздумья сунулись следом.