Стрелок-4

Оченков Иван Валерьевич

Всю прошедшую неделю, Федор практически не покидал складов, готовясь к предстоящей «презентации». Чистил серебро, раскладывал на стеллажах сабли с кинжалами, развешивал наиболее красивые, с его точки зрения, ковры. Наконец, все было готово, и парень с замиранием сердца ждал приговора. Быть ли ему богатым?

Эксперты с важным видом ходили от одной стены к другой, ворошили залежи ковров, морщась при виде пробоин от пуль и потертостей. Потом их внимание привлекло оружие и предметы утвари. В особенности те из них, которые благодаря

стараниям Феди радовали глаз нестерпимым блеском.

— Сеньор Шматов, — не выдержал один из них. — Зачем вы натерли это?

— Ну как же, — растерялся будущий купец. — Что бы, значится, красивше было.

— Что-то не так, господин Манчини? — заинтересовался разговором подпоручик.

— Все не так, сеньор Будищев! — всплеснул руками темпераментный итальянец. — Разве же можно старые вещи так чистить?

— И в чем проблема? — не понял Дмитрий.

— Но они выглядят как… ремейке!

— То есть, как новодел, — сообразил моряк.

— Си! [2]

— Чего это басурманин толкует? — осторожно спросил у компаньона Федя, опасливо поглядывая на отчаянно жестикулирующего итальянца.

— Говорит, что ты сабли попортил, когда чистил.

— Что?!! Врет антихрист! Как есть поклеп возводит, жидовская морда!

— Он не еврей, — скупо усмехнулся всплеску бытового антисемитизма Дмитрий. — Скажи лучше, много ли начистил?

— Нет. Только эти, что на виду.

— Тогда не страшно, — махнул рукой подпоручик. — У себя в квартире по коврам развешу. Только остальное не тронь.

Специалист по коврам, в отличие от своего напарника, оказался хорошо говорящим по-русски флегматиком, как, впрочем, и подобает коренному петербургскому немцу.

— Что скажете, господин Клопп? — повернулся к нему Будищев.

— Кое-что ценное есть, — с невозмутимым видом отозвался тот.

— Например?

— Вот это, пожалуй, — ткнул пальцем в один из ковров эксперт, — представляет определенный интерес. Очень редкий рисунок и работа весьма искусная. Полагаю, такой ковер может стоить до трехсот рублей или даже больше.

— За такой махонький? — выпучил глаза Шматов, давший какому-то солдату за целую охапку таких же пятерку.

— Это коврик для исламской молитвы, или как его еще называют, намаза, — терпеливо пояснил немец. — Они не бывают больших размеров.

— А тогда за этот сколько? — с замиранием сердца поинтересовался Федор, показывая на большой ковер с вытканными на нем большими медальонами, разделенными на четыре части с прихотливым орнаментом на каждой из них.

— Полагаю, около ста рублей.

— Так он же большой! И пулями не траченый…

— Это, конечно, большой плюс. Но таких ковров после завоевания Текинского оазиса довольно много на рынке.

— А этот?

— О, найн. Этот не стоит ничего. Двадцать пять рублей за аршин.

— Двадцать пять рублей, тоже деньги, — резонно заметил Дмитрий.

— Видите ли, господин Будищев, — помялся подбирая слова эксперт. —

Даже не самый хороший экземпляр в этой куче, это все равно восточный ковер ручной работы! Они все имеют свою цену, которая даже, как это вы говорите, на не толстый конец, выше, чем у его европейского собрата машинной выделки. И даже пробоины от пуль, не всегда есть плохо. Это история и она тоже имеет свою цену. К примеру, если этот ковер принадлежал какому-то знатному туземному князю и пробит пулей его убившей. Вы меня понимаете?

— Вполне.

— Если вам угодно, я сейчас же приступлю к составлению экспертного заключения.

— Хорошо, в таком случае не стану вас отвлекать, — кивнул Дмитрий, после чего развернулся к своему незадачливому компаньону. — В общем, так, Федя мне пора бежать. А ты тут приглядывай. Слушай, чего умные люди говорят, и мотай на ус.

— А зачем эти самые «заключения»? — осторожно спросил незадачливый купец.

— А зачем тебе паспорт? — вопросом на вопрос отвечал приятель.

— Дык, сам говорил, без бумажки я букашка, — удивился Шматов.

— Вот и экспертное заключение для старинной вещи, что-то вроде паспорта. С ним часть нашего добра можно будет через аукционы спихнуть, а это совсем другие бабки. Особенно, если будет хорошая реклама.

— Ага, с рекламой-то оно, конечное дело, лучше будет, — охотно согласился парень, после чего с сомнением посмотрел на экспертов и тяжело вздохнул. — Не стащили бы чего, а то вишь глаза так и зыркают, ровно у цыган!

— Стащить вряд ли, — усмехнулся подпоручик, а вот купить за бесценок, какую-нибудь стоящую вещь, так это запросто.

— Какую? — насторожился парень, явно приготовившись кричать караул.

— Да вон хоть тот палас, от которого он всякий раз морду отворачивает. Вроде, как даже смотреть не хочет.

— Это который с птичками? — правильно понял его Шматов. — А чего с ним. Коврик-то вроде завалящий…

— В том-то и дело, братан. Ты слыхал, что мусульманам нельзя ни людей, ни животных изображать?

— Нет. А почему?

— Да хрен его знает почему. Харам и все тут! Только ведь зачем-то ткач этих птичек выткал?

— И что делать? — помотал головой, будто отгоняя наваждение, так и не сообразивший в чем дело парень.

— Ни хрена не делай. Просто если попросят любую вещь в уплату или за денежку малую, скажи, мол, без меня этот вопрос не решаешь. Усек?

— Ага!

— Ну, давай.

Будищеву и впрямь надо было бежать. Отпуск отпуском, но великому князю Константину Николаевичу пришла в голову блажь, что кадетам Морского корпуса надобно срочно поведать об опыте применения картечниц в Ахал-Текинской экспедиции. Обязанность эту он возложил на Шемана, но бравый лейтенант расхворался и не смог по состоянию здоровья. Недавно произведенный в мичмана Майер вообще находился в Москве, так что отдуваться пришлось подпоручику Будищеву.