Стрелок-2
Шрифт:
— То-то! — криво усмехнулся молодой человек, и подкрутил ус. — Прощайте мадам, наша встреча была ошибкой! Но в сердце моем Вы оставили неизгладимый след и я Вас не забуду!
Совершенно сбитая с толку аферистка лишь хлопала глазами в ответ, а её нежданный гость в очередной раз переменил манеру разговора и жестко добавил: — А если ты меня, карга старая, где не надо, вспомнишь, то я тебя на британский флаг порву, уяснила?
Этот язык мадам Ряполова понимала хорошо, и когда её гость собрался выйти, бочком скользнула к нему, держа в руках свернутый в трубочку ассигнационный билет.
— Возьмите, не побрезгуйте…
— Ты
— Ну, что вы, Господин, я только из уважения, — испугано пролепетала гадалка и добавила к Катеринке еще четвертной [33] .
Глава 7
Мастер механического цеха завода господ Барановских — фигура для простых рабочих немалая. Поэтому господин Егор Никодимыч Перфильев привык держать себя с достоинством, приличным своему возрасту и положению. Рабочие при виде его снимали шапки и, здороваясь, низко кланялись, и ни при каких обстоятельствах не смели сквернословить. За такое легко можно было получить штраф, а заработок у них и так был не велик. Также Никодимыч не терпел пьянства, лени и неаккуратности в работе. Впрочем, зря он никого не наказывал, поскольку человеком был справедливым. По крайней мере, в своих глазах.
33
Катеринка — банкнота достоинством в 100 рублей с изображением Екатерины II. Четвертной — банкнота в 25 рублей.
Хозяин завода своего доверенного человека ценил, платил ему недурное жалованье, и всё это позволяло Перфильеву с оптимизмом смотреть в будущее. Двух старших дочерей он удачно выдал замуж, причем за людей вполне почтенных, а не за какую-нибудь голытьбу! Младший же — любимец отца — скоро должен будет окончить гимназию, а там, глядишь, отучится в университете и сам станет барином. Главное, чтобы не забаловал Аркашка…
Окинув строгим взглядом цех, мастер удовлетворенно кивнул и двинулся дальше. Все были при деле, никто не бездельничал, не точил лясы, зря получая жалованье. Разве что Прохор подозрительно отворачивался в сторону и старался не попадаться начальству на глаза. Наверняка успел, подлец, похмелиться с утра и теперь делает вид, что всё в порядке. Ну да ничего, пусть работает покуда, а за «наградой» за его художества дело не станет. Всё прочее вроде было в порядке, хотя…
— А что это я Сёмки не вижу? — подозрительно спросил он у одного из разнорабочих, старательно выгребающего металлическую стружку из-под станка.
— Только что здесь был, Егор Никодимыч! — сдернув с вихрастой головы драный картуз, отрапортовал мальчишка, наивно хлопая небесно-голубыми глазами.
— Врешь, поди, — нахмурился мастер.
— Святой Истинный крест! — тут же побожился парень.
— И как у тебя язык повернулся, богохульник, — даже сплюнул от отвращения Перфильев и скорым шагом пошел к выходу.
Пропажа нашлась там, где и ожидалась. В небольшой пристройке к основному цеху, где прежде была кладовая для разной мелочи, а теперь находилось царство непонятно откуда взявшегося и неизвестно для чего нужного на заводе гальванёра. Будищев с самого первого своего появления служил источником головной боли для мастера. Хозяева велели оказывать ему всяческое содействие, но объяснять
Посреди гальванической мастерской на большой треноге стояло главное занятие Будищева — прототип новейшей митральезы, им же самим и сконструированной. Большой ствол, заключенный в кожух водяного охлаждения, грозно смотрел на кипящего от возмущения Никодимыча, а отполированные до блеска детали замка задорно поблескивали в пробивающихся сквозь мутные стекла лучах солнца.
Злиться было от чего — наглый гальванёр, вместо того чтобы заниматься делом — доводить до ума картечницу, мастерил какую-то непонятную штуковину, а что хуже всего — отвлекал от работы Сёмку. Мальчишка завороженным взглядом смотрел, как ловко Дмитрий изолирует провода, затем укладывает в каком-то строгом, одному ему ведомом, порядке в жестяную коробку. Что-то припаивает, прикручивает, не забывая сдабривать работу заковыристой руганью, если что-либо не получается или наоборот — если всё идет как надо.
Любопытный паренек все время расспрашивал старшего товарища о том, что он делает и тот, вроде, не скрывал, но объяснял так, что ничего понять было решительно невозможно!
— Смотри сюда, — с легкой усмешкой начинал Будищев. — Возьми вот эту загогулину и вставь вот сюда. Потом добавь вон ту хреновину и… да не эту… это не хреновина, это просто — хрень!
Правда, иногда гальванёр становился серьезным и начинал сыпать совсем уж непривычными словами, вроде: контакт, соленоид, конденсатор… но вот как это можно понять? Но Сёмка не унывал, твердо решив, что разберется во всем.
— Ты что здесь делаешь? — грозно сдвинув брови, спросил Перфильев, обращаясь к мальчишке.
— А… — ошарашено вскочил тот и, сдернув по привычке шапку, застыл, не зная, что ответить.
— Штраф захотел?! — продолжал яриться мастер. — Вот я тебя…
— Ты чего кипятишься, папаша? — не оборачиваясь к Никодимычу, прервал его Будищев. — Парню Владимир Степанович велел при мне быть.
— Это зачем ещё?
— Ну, мало ли — пойди, подай, принеси… У меня не десять рук — то одно, то другое нужно, а малой заодно делу учится.
— А почему я об этом не знаю?
— Да кто тебя ведает, почему ты мышей не ловишь.
— Оно, конечно, Владимир Степанович — большой человек, но все ж таки…
— А Пётр Викторович при этом был, и возражать не стал!
Озадаченный мастер, немного потоптавшись, и, не зная, что ещё сказать, двинулся прочь. Будищев был вхож к хозяевам и потому вел себя невообразимо дерзко для простого рабочего. Но те отчего-то ему покровительствовали, а ушлый гальванер наглел всё больше и больше.
— Ишь ты, — восхищенно покачал головой Сёмка, боявшийся мастера до дрожи в коленях. — И как это у тебя выходит?
— Ты про что?
— Ну так Владимир Степанович про меня ведь ничего не говорил?
— А ты почём знаешь — говорил или нет? Тем более, что Барановский опять в отъезде.
— А если хозяина спросит?
— Никодимыч-то? — ухмыльнулся Дмитрий. — Да он его боится больше, чем ты, и по пустякам беспокоить не посмеет.
— Бедовый ты! — не то с восхищением, не то с опаской протянул мальчишка.