Стрельцы у трона

Жданов Лев Григорьевич

Но стрельцы, в большинстве -- аввакумовцы, капитоновцы и никитовцы, закоренелые староверы, и внимания не обратили на смирение Иоакима.

Снова заговорил Хованский:

– - Еще челом бьют тебе и государям слуги ваши верные, надворная пехота государская. Штобы и на многие годы потом знали люди, внуки и правнуки наши: отчего настало великое побиение за дом Пресвятыя Богородицы и за вас, государи; какое великое пособие оказали полки стрелецкие с солдацким Бутырским полком купно, штобы всем то было ведомо -- за какие вины побиты столь многие и высокие персоны, даже царской крови близкие, --

на том месте, на Красной площади, где изменников тела ныне лежат, поставить каменный столб с надписями и все действо стрелецкое, службу их верную, и вины изменников начертать. И нихто да не посмеет стрельцов тех бунтовщиками либо изменниками звать. Так -- любо ли, товарищи?

– - Любо!.. Любо!.. Столб поставить... Уж тово не миновать... Знали бы все... Столб на Пожаре... на Красной площади... Чтобы все видели... Читали бы ваши слова государские. Чтобы нас не казнили потом за вины за старые!

Софья не была предупреждена о такой затее стрельцов, вернее -- Хованского с сыном, пожелавших не только оправдать зверства стрельцов, но и увековечить свое имя вместе с их именами.

Но думать было некогда.

Не умолкая звучало стрелецкое "Любо..." и здесь, под сводами Тронной палаты, и там, на площадях кремлевских.

Стоило сказать -- нет, кто знает, что выйдет из этого.

– - Волят государи, и мы согласье даем на челобитье ваше, -- сухо произнесла царевна.
– - Все ли теперя?

– - Да, все, кажись, царевна-государыня... Челом бейте, братцы-товарищи, государям, государыням да Думе всей их царской... А патриарха просите: невдолге бы и увенчал обоих государей, как искони бе, венцами царскими...

– - Челом бьем... Венчайте государей поскореича... Отдали поклоны и вышли все вместе с Хованским. На площади снова заговорил перед стрельцами болтун Тараруй.

И на каждое его слово громкими, дружными кликами одобрения отзывалась толпа.

– - Ну, Софьюшка, вот и в цари попала ты ныне, голубушка. Челом бью на радости, -- тихо в этот самый миг сказал царевне Милославский.

– - Не я... тот царь еще покуль, вон, што толкует с горланами на площади...

– - И то слово твое верное... Да, слышь, сама сказала: "Покуль"... Верь, недолго повеличаетца...

В раздумье, недоверчиво покачивая головой, молча поднялась царевна.

Но время показало, что старый хитрец Милославский был прав {Подлинный текст надписи на четырех сторонах каменной пирамиды, построенной на Красной площади, близ Лобного места, под наблюдением Озерова и Цыклера, см. в конце повести.}.

ПАДЕНИЕ СОФЬИ

(23 мая 1682 – - 12 сентября 1689)

Все, что заранее было решено в опочивальне царевны Софьи, на советах ее с Милославскими, Голицыным и Хованскими, что было оглашено перед боярами и царями устами выборных стрелецких и того же Хованского, -- все это скоро получило торжественное, хотя и запоздалое подтверждение обычным в государстве путем.

Собран был духовный Собор и боярская Дума, постановили решение, огласили указ, и на 25 июня было назначено коронование двух братьев-царей.

По случаю этого торжества новые милости были дарованы

ненасытным стрельцам... И начиная с 29 мая каждый день по два стрелецких полка получали полное угощение во дворце.

На большом листе бумаги была дана им жалованная грамата за государственной печатью. Скреплял грамату Василий Голицын, друг Софьи, объявленный начальником Посольского приказа и государственной печати сберегателем, подобно тому как назывался знаменитый московский канцлер Нардын Нащекин.

Грамата была выдана 6 июня, и с торжеством, с музыкой и ликованьем, держа на голове лист, отнесли его стрельцы в свою слободу.

Когда в Успенском соборе патриарх совершил двойной обряд венчания на царство обоих юных царей, Петр с Натальей скоро переехали в свое любимое Преображенское. А Москва и власть остались на долю Софьи и... князей Хованских, отца с сыном.

Оба они окончательно потеряли голову, как это и предвидел Милославский.

Чтоб избежать столкновения с наглым временщиком, Милославский даже прибег к старому средству: не только перестал появляться при дворе, но и уехал в одну из своих вотчин. Но оттуда неусыпно следил за новым недругом своей семьи, хотя и считал его гораздо менее опасным, чем Матвеева и Нарышкиных.

Князь Иван и Андрей Иваныч не захотели долго ждать и, опираясь на преданность стрельцов, решили не только из-за кулис править царством, а выступить полноправными властителями людей и всей земли русской.

Приверженец старой истинной веры, друг Аввакума, который до самого сожжения своего, то есть до 1681 года, укрывался в доме князя {Историческая неточность. Протопоп Аввакум был сожжен в 1682 г., проведя последние пятнадцать лет жизни в земляной тюрьме в Пустозерске. (Примеч. ред.)}, Хованский надеялся, что стоит заиграть на этой струнке -- и вся Москва пойдет за ним, вся русская земля.

Успех майского мятежа, в котором Хованский, по его собственному мнению, сыграл решающую роль, опьянил князя.

Недалекий фантазер-честолюбец позабыл, что весь решительный переворот подготовлялся много лет сильными, умными людьми, имевшими возможность затратить огромные средства на подкуп властных лиц, на подкуп духовенства, целых полков, целых сословий, которым сулились и давались огромные выгоды еще до начала дела.

Забыл он, что в игру вмешали людей, интересы которых самым насущным образом были связаны с успехом или неуспехом заговора.

И переворот совершился не благодаря Хованскому, а при помощи его, и помощи не совсем толковой, даже вредной порой, потому что крайняя наглость стрельцов, порожденная угодничеством и потачками Хованских, раздражила против них всех других ратников и даже целую Москву.

Стрельцы это чуяли и потому стали вести себя осторожней.

Они и просто устали после всех последних волнений. Им хотелось отдохнуть.

И уж, конечно, не стали бы они из-за веры снова, подымать мятеж и разгром. Ясно было, как день, что все партии, все роды, стоящие у власти, забудут свою рознь и сольются, чуть вспыхнет какая-нибудь религиозная распря. Ее погасят при самом возникновении, чтобы не было опасности для царства, чтобы оно не распалось в самой ужасной, в религиозной междоусобице.