Стрельцы у трона
Шрифт:
Софья имела усталый, истомленный вид, но на лице ее нельзя было подметить ни следа колебаний или той жалости, которой вчера была охвачена душа царевны. Ясно глядели ее глаза. Властно держала она голову, упрямо и твердо сжимала свои полные, яркие губы.
Князь Иван Хованский говорил со стрельцами:
– - Призвали вас государыни наши, царевна Софья Алексеевна и царица Марфа Матвеевна, чтобы благодарить за службу усердную и верную. Скоро, видно, все придет к доброму концу. Весь народ московский,
– - Любо! Вестимо, любо!
– - крикнули как один все стрельцы и дворяне.
– - Как ты скажешь, батюшко наш, князь Иван Андреич, так нам и любо...
Царица Марфа, когда Хованский заговорил об Иване Нарышкине, сделала движение, словно собираясь говорить. Но Софья удержала ее. А крики, от которых задрожали стены покоя, совсем лишили мужества и сил царицу.
– - А как ведомо всем, што той Кирилло Нарышкин о царе промышлял лихое, то и надо ево в монастырь куды в дальний послать, постричь навеки. Так любо ли?..
– - Любо... Любо...
– - А и Наталью Кириловну, государыню вдовую, в покоях бы царских не мутила, -- тоже постричь надо, от верху подале сослав. Любо ли?..
– - Любо... Любо... Любо... Меней свары буде промеж государей... Вестимо...
– - А еще государыни изволят: бабу бы эту, хворую, отпустить бы ко двору, как она к лихим делам мужа не причастна.
И Хованский указал на женщину лет сорока, скромно одетую, со следами побоев на лице, всю в пыли и грязи, которая робко прижалась на полу, за креслами обеих государынь.
Это была жена Данила фон Гадена.
Ее вместе с лекарем Гутменчем приволокли в Кремль. Лекаря убили за то, что он не мог верно указать, где спрятался Гаден. Принялись и за жену Даниила. Но вышли обе государыни, и мольбы Марфы успели повлиять на мучителей. Ее оставили пока, желая знать, что скажет царевна Софья, впервые открыто выходящая из своего терема к ним, верным ее слугам, покорным исполнителям замыслов и планов.
От имени Софьи Хованский объявил им волю царевны.
Едва умолк Хованский, Марфа поднялась с места и заговорила:
– - Люди добрые, прошу вас, не троньте ее. Я и царевна вас молим о том. Што люди скажут, коли говор пойдет, што жен изводить вы стали?.. Не мужское то дело... Грех и стыд... Оставьте ее.
– - Чево оставить?.. Мужа не крыла бы... Другой день ищем аспида, как в землю пропал. Ее не станем изводить... Лишь попытаем малость...
Так закричали было со всех сторон в ответ на просьбы Марфы.
Но тут случай выручил напуганную, полумертвую от ужаса докторшу.
– - Нарышкина поймали!.. Эй, все вали сюда...
Эти громкие крики донеслись со двора до самых покоев.
Мигом кинулись во двор все стрельцы.
Только Розенбуш с Хлоповым остались за порогом этой комнаты, не решаясь: войти или нет?
– - Ну, вот и ладно, -- заговорила в первый раз за все утро Софья.
– - Слышь, Елена Марковна, уходе скорее... Вон, Севастьяныч проводит тебя... Авосц стрельцы не вспомнят... С Богом...
И, не обращая внимания на благодарность обрадованной женщины, Софья обратилась к Марфе:
– - Сама теперь видела: и мы с тобой -- не в своей, в ихней власти покуда... А што можно, все делаем... И поудержим, где надо. Вон, слышала, как князя Ивана полюбили стрельцы. Иначе не величают, как батюшко наш...
– - Еще бы не величать, -- самодовольно поглаживая усы и поправляя богато расшитый воротник своего кафтана, вмешался было Хованский.
Но Софья, словно и не слыша его голоса, продолжала:
– - А попробуй тот же Хованский им што не по нраву сделать, посмей не по шерстке погладить их, безудержных... Так и от "батюшки" -- одни ошметки полетят...
– - А што ты думаешь... Твоя правда, царевна, -- нисколько не смущаясь невниманием Софьи, опять вставил словечко князь Тараруй и стал в раздумье крутить свой ус и поглаживать выхоленный жирный подбородок.
– - Вот, то-то и есть... Так потерпим, царица. Немного осталось. Горше было -- минуло. Меньше осталось... А еще знай...
Софья остановилась.
– - Иван Андреич, погляди, хто там стоит? Никак, данский резидент. Хто, пошто привел ево сюды? И не звала я...
Хованский оглянулся, узнал Розенбуша и через весь покой крикнул ему:
– - Здорово, Андрей Иваныч... Пошто ты к нам?.. Хто звал?..
– - Да твоя же милость посылать изволил, на очную ставку с сыном докторовым, с Михалком требовал... А ныне мы...
– - стал докладывать Хлопов, выступая вперед.
– - И то, и то... Запамятовал я... Пожди...
И, обращаясь к Софье, Тараруй негромко сказал:
– - Наврали все, слышь, про немчина этово. Не крыл он никово у себя. Пустить ево -- и лучче. Немчин добрый. Я сам с им пировал сколько разов.
Софья только рукой махнула в знак согласия.
– - Гей, слышал, Осипыч, -- крикнул Хованский Хлопову.
– - Царевна приказывает отпустить немчина. Дело уж разобрали и без ево... Да побереги сам Буша-то. Наши больно разошлись. Подвернетца кому под руку -- и поминай ево, как звали... А потом хлопот не оберешься с им, с колбасной душой... Гайда....
Розенбуш и Хлопов, отдав поклоны, вышли.
– - Пойду и гляну, матушка государыня, какова там Нарышкина еще изымали. Ужли Ивашку?
– - объявил Тараруй.