Страж

Пехов Алексей Юрьевич

Я несколько раз глубоко вздохнул, поднял арбалет, прицелился в ярко-красную полосу на его груди, очень надеясь, что мне не придется стрелять. Хартвиг рядом со мной втянул в себя воздух, потому что солдат маркграфа обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. В то же мгновение мой напряженный палец нажал на крючок, освобождающий тетиву.

Болт вжикнул и по самые летки вошел в шею человека, пробив ему гортань. Тот упал в густой хвощ, и я не сомневался в итоге своего попадания.

– О черт! – пораженно сказал Хартвиг. – Ты его убил!

Я,

не слушая картографа, напряг мышцы, взводя арбалет. У меня это получилось, я даже успел зарядить его, когда совершенно неожиданно появился приятель убитого, выскочив оттуда, откуда я совсем не ждал. Я развернулся целясь в него, но он вскинул руку, и мой арбалет завязался узлом, превратившись в бесформенное нечто. Человек прыгнул, замахиваясь на меня раскрытой, горящей бирюзой ладонью, за которой в воздухе оставался огненный шлейф, а я в ответ швырнул ему в лицо сломанное оружие.

Он этого не ожидал, не смог закрыться от удара и грохнулся на землю с разбитыми губами и распоротой щекой. Упал сильно, но попытался встать, чтобы швырнуть что-то в меня, однако Хартвиг, подскочив ближе, саданул его ногой в живот, и я, оказавшись рядом, прижал коленом плечо противника к земле, а затем приставил кинжал к его адамову яблоку:

– Даже не думай, колдун!

Он ожег меня взглядом и расслабил мышцы, показывая мне открытые ладони. По его лицу и губам текла кровь, щека опухала, но в целом он был в порядке, если не считать некоторой потрепанности.

– Я тебя знаю, – сказал он. – Ты страж и сопровождал Гертруду на балу летнего солнцестояния полтора года назад.

– Я тоже тебя помню. Поэтому ты еще жив, – негромко ответил я ему.

– Да славится твоя память в веках, – произнес он. – Глупо было нападать на людей маркграфа. Такое он не простит. Даже стражу.

– Об этом у меня голова как раз не болит. – Я был напряжен, он видел это и поэтому не совершал никаких магических глупостей. Понимал, что даже если и наложит на меня какое-нибудь проклятие, кинжал под моим весом все равно успеет войти в его шею, как в мягкое масло.

– Не глупи, – осторожно сказал колдун, чувствуя на натянувшейся коже опасное острие. – Нам нужен только твой спутник, и с ним будут хорошо обращаться. А ты можешь идти на все четыре стороны. Я замолвлю за тебя словечко перед его милостью.

– Что скажешь, Хартвиг? – спросил я, прекрасно зная ответ.

– Спасибо, но как-то не хочется.

Колдун не успел заметить, как кинжал исчез от его шеи, и я взял ее в сложный удушающий «замок». Он дернулся, забил ногами.

– Пожалуйста, не сопротивляйся, – попросил я, еще сильнее сжимая руки.

Он ожег меня яростным взглядом, затем его глаза задернулись поволокой, и колдун потерял сознание. На всякий случай я подержал его еще несколько секунд и только после этого отпустил.

– Он жив? – с тревогой спросил Хартвиг.

– Разумеется. Не собираюсь убивать без нужды. Особенно колдуна, иначе все сообщество ведьм на меня взъестся. Он полежит какое-то время, как раз

достаточное для того, чтобы мы ушли отсюда.

Придорожный трактир «Ездовая корова» с огромной вывеской, изображавшей очень довольную жизнью пегую буренку под рыцарским седлом позапрошлого века, стоял в некотором отдалении от деревни, у большого капустного поля и совсем рядом с берегом широкого, медленно текущего Грейна.

Из постояльцев в нижнем зале находились два купца с цепями Лавендуззского союза. Оба важные, в дорогой одежде из лучшего сигизского бархата, с многочисленными перстнями на пальцах. Их слуги и охрана остались на улице, рядом с телегами, а господа неспешно поглощали каплунов и дорогое ветецкое вино из личных запасов трактирщика.

Еще одним, ставшим на постой, был господин в приметных красных чулках странствующего маэстро фехтования. Я не видел застежки на его поясе, так что ничего не мог сказать о том, к какой школе он принадлежит, но, судя по берету с шашечками, она находилась в Южном Огерландере. Рядом с мастером, возвышаясь над столом, торчала рукоять двуручного меча с необычайно сложной гардой.

Кроме постояльцев были и просто посетители, в основном местные, пришедшие из деревни. Ремесленники и крестьяне – всего пятнадцать человек – пили пиво, не обращая на нас никакого внимания.

Мы решили остановиться здесь на ночлег. Хартвиг, отказавшись от еды, ушел в комнату, я же сидел за столом, решая, что делать дальше и где добыть лошадей. Когда в трактире появился Проповедник, я ничуть не удивился:

– Ты никогда не можешь потеряться насовсем, – вместо приветствия сказал я ему.

– Я заблудился, как овца потерянная, [21] – процитировал он. – Ты бегаешь так быстро, что за тобой не успеть.

– Скажи уж честно, что ты терпеть не можешь стычек и драк.

– В отличие от Пугала, я не кровожаден, – заявил Проповедник, усаживаясь напротив. – Кстати говоря, оно пришло со мной, сейчас сидит в курятнике. Мне кажется, несушки со страху забыли, что такое нести яйца. Хотел с тобой поговорить. Не то чтобы я волновался… Грубо говоря, мне плевать на твои поступки, но ты слишком рискуешь. Магистры могут разозлиться.

21

Псалтирь. 118:176.

– Магистры в любом случае разозлятся, – не согласился я с ним. – Это их обычное состояние.

– Ты нарушаешь приказ.

– Ты ведь знаешь, что я не могу поступить иначе. Везти Хартвига, словно овцу на закла…

Я не договорил, потому что предмет нашего разговора спустился в зал, подошел к стойке, взял две кружки с пивом и направился к столу.

– Его жизнь стоит таких неприятностей?

Я посмотрел Проповеднику в глаза, сказал негромко:

– Любая жизнь стоит неприятностей. Особенно, если из-за тебя она может прерваться.