Страшная Мария
Шрифт:
Денек стоял солнечный, но не жаркий. Со степи к тайге катился настоенный на травах ветерок. По небу неспешно плыли перистые, насквозь просвечивающие облака.
Впервые за последние годы Мария испытывала нечто вроде покоя. Хотя слишком глубокими были раны на сердце, но ведь они болят не всегда с одинаковой силой. Случается, боль утихает от одного ласкового слова. А для Марии, с малых лет научившейся не чувствовать себя одинокой на природе, много говорили и шелест трав, и дрожание осинового листа, и звон кузнечиков, цвирканье
А звон кос, доносившийся в чистом воздухе издалека, говорил ей о том, что и за долгие годы войны и неурядиц люди не разучились бережно относиться к земле. Немного еще звенело литовок, настоящая сенокосная пора не пришла. Это валят траву на сено-зеленец для телят и жеребят. А для коров и лошадей выйдут заготовлять корм позже, когда трава созреет, выколосится, даже частично выбросит семена. Тогда сено будет хоть, и погрубее, зато поэкономнее. А главное — на следующий год травостой не оскудеет, вырастут не только корневищные растения, но и те, которые размножаются семенами…
Вот о каких крестьянских делах думала Мария.
Внезапно невдалеке от дороги раздался заполошный крик. Мария настороженно повернулась в ту сторону, откуда доносился голос, и увидела: из лога по густому разнотравью, порой ломясь прямо через кусты, бежал к ней Тит Голубцов.
— Ma… Марь… Марья-я!.. — вопил Голубцов, захлебываясь. — По-по-стой!.. По… по-годи!..
— Чего тебе? Что стряслось? — Мария заспешила к нему навстречу.
— Ба… ба… бандит тамот-ка!.. Бо… Бо… Борщов!..
— Семка?! Обглодыш? Откуда он взялся?..
— Там, там он! — захлебывался Тит. — Я… я… к-косой его!
Время хотя и настало мирное, но Мария еще ни дня без оружия не ходила. И теперь при ней был браунинг, она мигом поставила его на боевой взвод…
— Где, где он, Борщов, показывай?
— У че… че… че…
Мария, не дожидаясь, когда Тит справится со своим языком, впереди него устремилась по логу.
Позднее Голубцов, всячески преувеличивая свою отвагу, во всех подробностях рассказывал, как и что случилось.
Семен подкараулил Тита на покосе, под дулом револьвера отобрал лошадь, выделенную для семьи Голубцовых Сарбинским совдепом. На этот раз горемыка Тит не уступил, однако, безвольно, как тогда, когда забрали у него корову, приведенную ему в восемнадцатом году Марией. Годы гражданской войны кое-чему научили Тита. В тот момент, когда Семка вскакивал на коня, Тит успел схватить литовку, изловчился и, как крюком, сдернул насильника на землю, а потом кинулся звать на помощь Марию. Он еще раньше увидел ее на дороге, это и придало ему смелости.
Прибежав на место стычки, Мария увидела Семку лежащим на боку в луже крови и зачем-то шарящим рукой в выкопке — неглубоком колодчике, вырытом Титом в логу, чтобы не ходить с покоса на речку. Другой бок Красавчика был так разворочен
Семка тоже увидел Марию. Он перестал елозить рукой в выкопке, приподнял голову, сказал хрипло:
— Добивайте!
— Ишь чего захотел — легкой смерти! — вознегодовал Тит, вдруг перестав заикаться. — Сам-то, небось, как людей истязал. И у меня вон лошадь захапал — ребятам бы с голодухи довелось помирать… Так и тебе будет самая лютая смерть!..
Голубцов оглянулся по сторонам, заметил невдалеке под черемухой большой муравейник, предложил Марии:
— Швырнем его на эту кучу. Муравьи, как лягушку, до костей обгложут. Пусть-ка покрутится.
В глазах у Семки метнулся ужас, он выдавил непослушным языком:
— Пощади, Марья!.. И так… помирать тяжко… живот-то огнем горит…
И, странное дело, не возникло ожесточения в душе Марии, шевельнулось даже что-то вроде жалости. Она презирала себя в эту минуту за слабость, но ничего поделать с собой не могла. Враг был повержен, обречен на смерть — и в сердце уже не было ни ярости, ни ненависти к нему. Вместо этого явилось любопытство: зачем здесь оказался Красавчик, если не осталось у него в Сарбинке никого из родни? Неужели бандита могла позвать родная сторона? Ведь Семка не дурак, знает, что где-нибудь в чужом краю ему было проще скрыться от кары.
И Мария не удержалась, спросила об этом Семку, который теперь ничуть не походил на былого Красавчика: все лицо у него обросло диким волосом, нос перебит, лоб рассечен широким шрамом, одно ухо наполовину оторвано. Знать, крепко досталось от чоновцев.
— Попрощаться приходил…
— С кем?
— С батей… с сынками… Ну и с Катериной тоже… хоть и не люба она мне.
— А где она, Катерина? — взволнованно спросила Мария, сразу вспомнив о партизанской дочке Анютке.
— Где ж еще… на хуторе…
— На каком хуторе? Ну, отвечай, слышь!
— На каком еще… на своем… — с усилием отозвался Семен. — Вернулись они к пашне.
У Марии от волнения перехватило дыхание. Она тоже с трудом спросила:
— А… Анютка где?
Семка не ответил. Прикрыл глаза посиневшими припухшими веками.
— Чего ты молчишь, гад? — закричала Мария. — Угробили Анютку?
Окрик заставил раненого отозваться.
— Приемыш-то? Нюрка-то?.. — слабо сказал он. — Чего ей доспеется…
И опять замолчал. Вернее, губами шевелил, хотел еще что-то сказать, но уже не мог — обессилел от потери крови.
Мария резко повернулась к Титу:
— Ну-ка, запрягай поживей коня, поедем на борщовский хутор!
Телега стояла рядом, меринок как ни в чем не бывало пощипывал травку чуть в сторонке. Тит опрометью метнулся к нему, стал заводить в оглобли. Когда запряг, кивнул на Семку:
— А эту падаль как… швырнуть на кучу?
Мария глянула так, что Голубцов втянул голову в плечи.