Страшная Мария
Шрифт:
Руки у Новоселова были жилистые и непропорционально туловищу длинные. По уверениям приближенных, это были руки истинного кавалериста-рубаки, но Мария-то знала, что Новоселов вместе с дружками-анархистами больше любил показывать удаль в расправах над безоружными, чем в сабельных боях.
— Будем отвоевывать исконно крестьянскую вольную волюшку! — продолжал Новоселов. — Ни царских сатрапов, ни колчаковских правителей, ни коммунистических комиссаров не надо русскому мужику, ему нужна свобода, земля — и больше ничего. Мы за Советскую власть без комиссаров! — выкрикнул
Среди собравшихся тоже загорланили:
— Сибирскому мужику не по пути с российскими лапотниками!
— Мы за Советы, но против коммунистов!
«Что все это значило? Куда и зачем ее привезли? Что тут затевается? — лихорадочно соображала Мария. — Разве может быть Советская власть без коммунистов? Неужели этого не понимает Новоселов? И если уж не понимает, то почему никто не одернет, не образумит.
Мария вскочила с места, хотела крикнуть, чтобы Новоселов не наводил тень на ясный день. Ее опередил какой-то кудлатый, молодой еще, но уже совершенно седой мужик, примостившийся на подоконнике.
— Тогда не Советскую власть тут собрались оборонять, а кулацкую становить!
— Да уж не лапотную! — побагровел Новоселов.
— То-то, гляжу, даже каратели здесь объявились. Знать, твоя вольная крестьянская жизнь при новой власти без коммунистов им не претит!.. — ядовито бросил седой, тыча пальцем в дальний угол.
Мария глянула туда и обомлела. В углу стоял Семка Борщов! Только колчаковский начальник милиции был теперь не в мундире, а в сатиновой синей рубахе-косоворотке… Да, если уж и этот гад оказался здесь, то ждать добра не приходится.
Был бы при ней наган, она немедля пристрелила бы паразита. Но, видно, поэтому и обезоруживали заранее, что тут не один такой Семка. Да и Новоселов за свои слова пули заслуживает.
— Заткни хайло! — гаркнул Новоселов кудлатому. — Борщов давно нам не враг! Он мне, хочешь знать, жизнь сохранил. Прошлой весной я белякам в лапы угодил, так он повел меня будто на расстрел, а сам на волю отпустил.
— Ну, значится, еще тогда он понял, что ты только снаружи красный, а внутри — черный, как головешка! — поддел седой.
— Говорю, заткнись! Не то Колчак тебя до седины довел, а я вовсе жизни лишу! — Рука Новоселова потянулась к желтой блестящей кобуре, висевшей у него на животе.
Седой, однако, был не из робкого десятка. Не обращая внимания на угрозу Новоселова, он продолжал ядовито:
— И присмотреться, так больно мало чего-то здесь боевых партизан. Компания собралась с бору да с сосенки…
— Это ложь! — гаркнул волисполкомовец. — Я партизан с восемнадцатого. И Мария вот… Даже она приехала, а какую ужасную расправу сотворили колчаковцы над ее матросом и ребенком — все знают. Значит, никто не смеет нас упрекать в сочувствии белякам!
Седой глянул на волисполкомовца презрительно.
— О тебе не слыхивал, чтоб ты за ради Советской власти живота не жалел. А о Марье и ее матросе слава доходила, хотя не в нашем отряде они партизанили. Поэтому пущай-ка она сама скажет, зачем сюда явилась. — И седой уперся в Марию требовательным взглядом.
В
— Ехала я сюда Советскую власть крепить, а тут, чую, мухлюют… как бы половчее подсунуть какую-то новую. Похоже, на кривой кобыле хотят объехать.
— Правильно, Марья, учуяла! — радостно крикнул седой. — Советская власть для нас одна — та, за которую твой матрос голову сложил. А на кривой кобыле народ не объедешь!
— Молчать, комиссаровский последыш! — рявкнул Новоселов, потрясая наганом. Выстрелить он не решался, потому что между ним и седым торчало слишком много мужичьих голов — пуля могла отправить на тот свет кого не надо.
— А ты, Григорий, чего супишься? — обратился седой к Рогову. — Разве не чуешь, куда тебя тянут? Неужто не смекаешь: ведь Новоселовым да борщовым ты нужен вроде приманки. Чтоб народу поболе клюнуло на ихний крючок. Глядите, дескать, сам партизанский батька с нами!..
Рогов сидел угрюмо нахмурившись, словно трудно решал, чью сторону окончательно взять в этой разгоравшейся схватке.
Но тут он взвился, будто седой кипятком на него плеснул. Крикнул взбешенно:
— Вышвырнуть этого краснопришельца в окошко!
— Э-э, нет! Я сам лучше выскочу, — седой вспрыгнул на подоконник, мигом выметнулся на улицу.
В комнатах поднялся несусветный тарарам. Лишь немногие мужики, видимо, из тех, которые от растерянности не решались теперь ни на какое действие, остались неподвижными. Все остальные сорвались со своих мест. Одни рванулись в погоню за седым, выскакивали в окошки, другие, решившие подобру-поздорову уйти из опасной авантюры, втягивали голову в плечи и торопливо проскальзывали в дверь. Ругань, матерщина обрушились водопадом, захлопали выстрелы.
В общей суматохе Мария тоже выбежала во двор. Первым желанием было — броситься к ходку, на котором привез ее волисполкомовец. Но партизанский опыт помог Марии и тут. Она мгновенно сообразила, что это грозит верной гибелью. Не успеет отвязать коня, как ее сцапают. А если и успеет вскочить в ходок, то догонят на улице или подстрелят, как ворону. И она бросилась не туда, куда устремилось большинство — на улицу, к подводам, а на задворки. Перескочила через городьбу и, пользуясь общим замешательством и свалкой, по-за огородами успела добежать до крайней ограды, где приметила заседланных коней. Подняла два пальца. Ездовой вскинул вверх два раза кнутовищем и, видя, как она запыхалась, торопливо подвел ближнего коня. Только спросил:
— С чего переполох-то? Опять краснопришельцев ловят?
Мария вместо ответа потребовала:
— Давай кнут!
— Но ведь… это… — растерялся ездовой.
— Другой возьмешь.
Мария выхватила у него кнут, огрела коня, вымахнула за ворота. И вовремя. Едва успела она миновать первую заставу, как в ограду ворвался Семка Борщов с волисполкомовцем.
— Кто стерве коня дал? — заорал Красавчик.
— Так ведь… она пароль показала, — оробевший ездовой поднял два пальца. — Сказала: краснопришельцев ловить…