Страшная Мария

Чебаевский Николай Николаевич

— Пущай живут себе на здоровье, людям на пользу, — охотно согласились все собравшиеся у Совета.

Так в опустевшем доме прасола поселились новые жильцы.

13

Май стоял благодатный. Солнечный, теплый. Однако не сухой, как это нередко случается в здешних местах. Через каждые три — четыре дня, словно по заказу, приплывали, обычно ночью, грузные тучи, проливались обильным дождем. А утром солнце сияло еще щедрее, небо голубело ярче, и досыта напоенная земля

парила, будто курилась легким дымком.

Трава росла на диво быстро — за полмесяца поднялась до колен. Рожь хорошо перезимовала, мощно кустилась. И пшеница всюду встала густой светло-зеленой щетиной.

Мария чувствовала себя такой счастливой, что порой сердце от волнения заходилось. Особенно с той поры, как открылось, что у них с Иваном будет ребенок.

Только беда надвигалась быстрее, чем росла трава.

В первых числах июня в Сарбинку прискакал из волисполкома гонец. Сказал, что белочехи захватили всю сибирскую железную дорогу, дошли до Барнаула и Бийска. Советская власть держалась, дескать, только в Москве, Питере и по другим большим городам за Уралом.

Волостной комитет партии отдал распоряжение: всем большевикам скрыться, кто где сумеет. Иван ушел на таежную заимку. Мария тоже хотела отправиться за ним.

— Куда ты в тяжести-то! Оставайся с батей. Неужто над стариками да бабами станут изголяться? Помнят же, поди, господа офицеры, что мы, когда переворот делали, их дамочек не трогали. Да и самих господ за глотну брали, только тех, кто лез на нас с оружием.

Свекор тоже уверял, что он хоть и на деревяшке, но все-таки бывалый солдат и сумеет в случае чего заступиться. Никакой офицер не посмеет покуситься на георгиевского кавалера.

Поначалу беляки в Сарбинке не особо лютовали. Лишь столб красный сожгли на площади, да староста Елисей, вновь вернувшийся исполнять свою должность, вместе с милиционерами из волости обошел бедняцкие дворы, отобрал выданных Советом коней, коров, весь инвентарь и вернул прежним хозяевам.

Возвратился в Сарбинку и прасол Юдашкин. Возвратился один. Старуха его померла в скиту. Простыла ли дорогой, или скрутила ее хворь с горя, только пожила она там не больше недели. А прасол, прознав, что опять установилась «хозяйская» власть, отказался от недавнего намерения провести остаток дней «у божьего порога».

— Раз вся жизня повернула, я тоже должон повернуть, — объявил он по возвращении на хутор. — Ежели одного сына осподь забрал, так он же могёт одарить другим. Не вовсе я дряхлый, солдаток сирых много. Шибко молодую мне ни к чему, была бы детородная. А заведется сын — будет кому и добром моим пользоваться.

Цыганскую семью Корней тотчас выгнал из своего дома, обозвал при этом самыми последними словами. Мало прожили цыгане в Сарбинке. Но и за это короткое время кузнец показал себя умелым мастером. Сельчане готовы были приютить его, однако цыган оказался обидчивым.

— К нам с добром — и мы по доброму. А кто нас

обижает — на себя потом пеняет, — сказал он, запрягая кибитку. Забрал свои немудрые пожитки, усадил жену с сыном и немедля уехал из села.

А через неделю у Юдашкина ночью угнали всех лошадей. Следы их обнаружились за двести верст лишь полгода спустя: цыган сбыл коней алтайцам на мясо.

Многие бедняки откровенно завидовали цыгану. Да не было у них возможности отомстить мироедам за то, что их снова обездолили. По дворам слышались только бабий рев да бессильные проклятья мужиков. Утешались тем, что Сарбинку еще бог миловал. В волостном селе, сказывали, расправлялись круче. Там многих мужиков угнали в город, в тюрьму, забрали и женщину — учительницу. А Марию здесь не трогали.

— Счастье твое, что для себя ничего не нахапала, ни коня, ни коровы, никакого барахла у самостоятельных хозяев не уворовала, — сказал один из милиционеров, бугаистый, угрюмый дядька. — Староста показывает так, ежели не покрывает.

— Упаси бог покрывать сатанинских прислужников! — заегозил перед милиционером староста. — Всем ведомо: отбирал матрос у добрых хозяев и коней, и коров, и плуги, и прочее. Марья по голытьбе распределяла, я в тайности следил, все учитывал. Нет, к рукам у ей ничего не пристало.

Бугаистый милиционер недобро оглядел Марию с головы до ног, словно решая, оставить ее в живых или пристукнуть на месте. Видимо, он охотнее сделал бы последнее. Лишь много спустя Мария узнала: милиционерам было приказано не трогать ее до особого указания. Но свекор уверился, что и староста, и милиционеры придерживаются все же справедливости.

— Болтают, что совесть ноне осталась только у бога да у цыган немного. А гляди-ка, даже у беляков какая-то кроха завалялась, — скручивая очередную козью ножку, сказал он.

Хотя и миновала пока Сарбинку жестокость беляков, все равно тревожно жило село. Для Марьки же будто солнышко потухло. Выйдет на крыльцо, глянет на улицу, а там пусто, безлюдно, нет красного столба с полотнищем наверху. И сердце охватывает стынь: нет больше народной власти, вернулись прежние господа…

Но в России-то Советская власть устояла! И Иван и другие мужики ушли в тайгу не для того, чтоб навсегда там скрыться. Так написал Иван в записочке, которую переслал с парнишкой-старателем.

Парнишка обсказал Марии, что встретился с Иваном в тайге ненароком, когда искал с отцом золотишко. Но Марька сразу приметила, что он говорит неправду. Посыльный сам выдал себя тем, что стал отчаянно врать, когда Мария поинтересовалась, где он встретил Ивана: будто ничего не запомнил, ни дороги, ни тропочки туда не найдет.

— Какой же ты после этого старатель? — усмехнулась Мария. — Не только в тайге, а и в огороде средь подсолнухов заблудишься.

— А чего? Ежели подсолнухи густые да с кралей под ручку, так оно того… можно и поплутать, — осклабился парнишка.