Странствия
Шрифт:
Кузины прервали игру: высокий, энергичный человек заколотил в парадную дверь кулаком, а когда из дома донесся голос матери — решительно вошел, не дожидаясь приглашения.
— Это же дядя Джон! — ахнула самая младшая из девочек.
— Тот, который нам враг? — уточнила другая.
— Что ему нужно? Он был такой злющий! — расхныкалась третья.
— Это мы злы на него, вот, — с апломбом объяснила вторая. — За то, что он сделал Семье шестьдесят лет назад, и семьдесят лет назад, и двадцать.
— Слушайте!
Все трое навострили уши.
— Он бежит
— Похоже, плачет…
— Плачет, как взрослые плачут?
— Конечно, глупышка.
— Он в комнате Сеси! Орет. Смеется. Умоляет. Рыдает. Он вроде бы и горюет, и тоскует, и злится, и боится — все разом.
Младшая из девочек и сама ударилась в слезы. Она подбежала к двери в подвал.
— Просыпайтесь! Просыпайтесь же вы! Вылезайте из своих ящиков! Дядя Джон пришел, кедровый кол принес! Я не хочу, чтобы мне в сердце воткнули кол! Просыпайтесь!
— Тсс! — шикнула на нее старшая. — Не было у него никаких кольев. А тех, кто в ящиках, все равно не разбудишь. Лучше слушайте!
Головки девочек напряженно склонились, глаза закатились. Кузины выжидали.
— Отойди от кровати! — велела мать, стоя в дверях.
Дядя Джон отпустил бесчувственное тело Сеси. Рот его был раззявлен, зеленые глаза прикованы к одному ему видимому ужасу, безумию и отчаянию.
— Я опоздал? — хрипло спросил он, всхлипывая. — Она ушла?
— Много часов назад! — фыркнула мать. — Ты что, слепой? Теперь она долго не вернется. Может, несколько дней пройдет. Иногда она лежит так целую неделю. Тело мне кормить не приходится, она сама находит, чем поддержать силы, — там, где Странствует, или в том, в кого вселилась. Отойди от нее!
Дядя Джон не двинулся с места. Он будто окаменел, уперев колено в пружины кровати.
— Почему она не дождалась меня? — в отчаянии простонал он, неотрывно глядя на Сеси.
Руки его снова и снова лихорадочно пытались нащупать ее неслышный пульс.
— Ты слышал, что я сказала? — Мать шагнула вперед. — Ее нельзя трогать. Пусть лежит как лежит. Когда она захочет вернуться, то вернется в свое тело благополучно.
Дядя Джон отдернул руку. Его вытянутое красное лицо с резкими чертами было покрыто оспинами и лишено выражения, усталые глаза до краев заполнили черные провалы под бровями.
— Куда она отправилась? Мне нужно, очень нужно найти ее!
Мать ответила — словно пощечину влепила:
— Не знаю. У Сеси есть излюбленные места. Ты можешь узнать ее в ребенке, бегущем по тропинке в овраге. Или она сейчас качается на виноградной лозе. Она может смотреть на тебя глазами рака, притаившегося под корягой в ручье. А может быть, она в это время играет в шахматы в сквере у здания суда, засев в голове старика. Ты не хуже меня знаешь, что она может быть где угодно. — Рот матери искривила злая усмешка. — Она может быть сейчас даже во мне. Может, это она, забавляясь, разговаривает с тобой моими устами. А ты ничего не замечаешь.
— Почему… — Он грузно развернулся, словно каменный валун на шарнирах. Крупные кисти рук дернулись вверх,
Мать заговорила снова, спокойным, будничным тоном:
— Конечно, сейчас ее во мне нет. Но если бы даже и была, ты бы ни за что не заметил этого.
В глазах ее сверкнула отточенная, выверенная угроза. Мать стояла напротив, прямая и изящная, и смотрела на Джона без тени страха.
— Может, все-таки объяснишь, что тебе нужно от Сеси?
В ушах Джона раздался звон далекого колокола. Он сердито тряхнул головой, избавляясь от наваждения. Потом буркнул:
— Что-то… Что-то внутри меня… — Он не договорил. Склонился над холодным, погруженным в сон телом. — Сеси! Сеси, вернись, слышишь? Ты ведь можешь вернуться, если захочешь!
Ветер нежно пошевелил ветви высоких ив по ту сторону пронизанных солнцем окон. Кровать скрипнула под коленом Джона. Далекий колокол зазвонил снова, и Джон прислушался к его звону, но мать не могла слышать колокол. Только ему одному были доступны эти отзвуки сонного воскресного дня где-то в далекой дали. Рот его вяло открылся.
— Сеси может сделать для меня кое-что. Последний месяц я… я схожу с ума. Меня одолевают странные мысли. Я собирался сесть на поезд и отправиться в большой город, записаться на прием к психиатру… Но это все равно бы не помогло. Я знаю, что Сеси может влезть в мой мозг и изгнать страхи. Она может собрать их, будто пылесосом, — если захочет помочь. Она единственная, кто способен вычистить всю грязь и паутину и сделать меня как новеньким. Вот почему она нужна мне, понимаешь? — Взволнованный голос Джона был полон надежды. Он облизнул губы. — Она должна мне помочь!
— После всех бед, которые ты причинил Семье? — спросила мать.
— Я ничем не вредил Семье!
— Говорят, — сказала мать, — что в трудные времена, когда ты сидел на мели, ты получал по сотне долларов за каждого члена Семьи, которого выдавал властям, чтобы ему вонзили кол в сердце.
— Это нечестно! — Джон скорчился, будто от удара в живот. — У тебя нет доказательств! Ты врешь!
— Как бы там ни было, сомневаюсь, что Сеси захочет помогать тебе. Это не угодно Семье.
— Семья, Семья! — Он затопал ногами, будто большой капризный ребенок. — К черту Семью! Я не хочу сходить с ума ей на радость! Мне нужна помощь, и я ее получу!
Мать стояла напротив: лицо бесстрастно, руки скрещены на груди.
Джон заговорил тоном ниже, глядя на нее злобно и испуганно, избегая смотреть в глаза.
— Послушайте меня, миссис Эллиот… И ты тоже, Сеси, — сказал он, обращаясь к спящей. Потом добавил: — Если ты здесь. Послушайте вот что. — Он взглянул на часы, висящие на дальней, залитой солнцем стене. — Если Сеси не вернется сегодня к шести часам пополудни, чтобы очистить мой мозг и излечить мой разум, я… я позвоню в полицию. — Он расправил плечи. — У меня есть полный список всех Эллиотов, которые живут на фермах в окрестностях Меллинтауна. Полиции по силам выстрогать достаточно кедровых кольев, чтобы пронзить десяток сердец Эллиотов.