Странные женщины

Белкина Елена

Она счастлива до смерти.

Я тоже. Но уже не до смерти.

Это только женщина вся с головой уходит в такие переживания.

У мужчины всегда есть какие-то другие дела и планы.

Мне, например, надо блестяще знать английский язык. И еще пару языков: немецкий и французский, например. Для политика это обязательно. Всегда лучше говорить с каким-нибудь послом или министром чужой страны на его языке, без переводчика. Уважать будут.

Я рассказал об этом моей любимой маме, она страшно обрадовалась и приволокла мне компьютерные программы на дисках. Компьютер

мама купила для себя в общем-то, но и для меня тоже. Вчера я сел, как приличный мальчик, за компьютер. Сунул диск. Смотрю, а там в меню файл: ОТДОХНИ! То есть поучишь язык, поработаешь — отдохни. Мне интересно стало, я начал с отдыха. Оказалась игра. Не очень сложная, но много уровней зато. Прошел для разгона один уровень, другой… Короче, начал в семь вечера, и только в три часа ночи любимая моя мама просто отключила компьютер от сети…

Какой я еще ребенок, однако.

ОНА

С чего бы начать…

Мне показалось, что у него с Викой вдруг образовалась взаимная любовь.

Да… Говорю тебе уже так, будто ты помнишь, у кого — у него.

У Саши. У Саши с Викой. Я тебе рассказывала.

Так вот, я вижу: что-то случилось. Он по-прежнему сидит с Машей. Но что-то изменилось. Вика уже не гложет его так взглядами. Будто скрывает что-то. И он старается не смотреть в ее сторону.

И мне ужасно захотелось узнать, в чем там дело. Я все надеялась, что Лилечка доложит. Но она не докладывала. Я не выдержала, сама спросила. Был классный час, ты помнишь, что такое классный час? Ну, то есть разговор о жизни и учебе, наставления мудрой наставницы, классной дамы. Поговорили, потом я Лилечку притормозила — как ответственную за проведение новогоднего вечера, мы заранее готовиться начали. Ну, поговорили о подготовке, потом я так мимоходом, с видом учительского любопытства: что, кажется, у нас в классе новая любовь?

Она: это какая новая?

Я говорю: Саша с Викой.

Она вдруг рассердилась: щас прям! Это Вика сдыхает, а ему она не нужна вовсе! Они просто соседи. Он ей помогает уроки делать, она же тупая. А серьезного у них ничего быть не может, потому что Саша Машу любит.

И тут я вспоминаю, что Лилечка, от которой я узнала кучу информации о всех поголовно в классе, о себе-то, между прочим, никогда не говорит, и я вдруг понимаю, что она тайно влюблена в Сашу. Это я понимаю! Но не понимаю другого: почему любовь Саши к Маше она, похоже, вполне одобряет, а к возможности любви между Сашей и Викой относится с таким ожесточенным неприятием? Может, потому, что любовь Саши к Маше заведомо безнадежна, а вот отношения с Викой могут стать реальностью? Простой и однозначной?

Друг ты мой, я отпустила Лилечку и полчаса сидела сама не своя. Я по-прежнему хотела, страшно хотела знать: что там? Я понимала, что это психоз. Я понимала, что Саша этот никаким боком мне не нужен. Но тем не менее…

У меня раньше были мысли, что Саша мне в любви признавался для того, чтобы себя обмануть и освободиться от Маши.

А тут совсем другие мысли пришли в голову: в отчаянье от того, что полюбил женщину вдвое старше себя,

то есть меня, и понимая полную этой любви безысходность, он мечется, и его бросает к Вике, тем более что она только счастлива.

Ну, мне бы и радоваться: пусть утешается.

Но еще раз повторю, прежде всего я хотела точно знать!

Что знать?

Не знаю.

И тут он сам, сам! — как бы это сказать… В общем, он дожидается меня после школы. Явно дожидается, потому что уроки давно кончились. Прячется в раздевалке и караулит меня. У нас же выход один. Есть, конечно, и пожарный выход, но он не только заперт, но и наглухо заколочен. Чтобы посторонние в гимназию не проникали. А вдруг пожар? — спросишь ты. Тогда откроют и расколотят. Если пожар не помешает.

В общем, он подкараулил меня, догнал с таким видом, будто случайно. И говорит, будто до этого не признавался в любви устно и письменно, говорит как прилежный ученик: а знаете, Валерия Петровна, я вашего совета послушался и теперь письменный дневник веду. Страшно интересно.

Я говорю: а я, наоборот, на магнитофон стала записывать. Мне понравилась твоя идея. Ты о событиях в своей жизни пишешь или вообще мысли записываешь?

Он говорит: и о событиях, и о жизни. Я прорабатываю мысль о расширении сознания с помощью самого сознания.

То есть?

Он говорит: ну, вы вряд ли читали, но многие сейчас увлекаются, буддизм там и так далее. Считают, что он расширяет сознание. А некоторые из наркотиков идеологию сделали. Что они тоже расширяют сознание. Или, допустим, кто творчеством занимается, что творчество расширяет сознание. А я пробую расширить сознание с помощью самого сознания. Я пытаюсь ввести себя в наркотическое состояние без помощи наркотиков.

В общем, какой-то мальчишеский бред, обычные их юношеские умствования. Но я слушаю. А самой хочется кое-что конкретное спросить. И спросила.

Извини, говорю, что перебиваю, но вот ты мне в любви признался, сперва на словах, а потом сочинение целое написал. Это что, тоже опыты по расширению сознания?

И очень пожалела.

Ты понимаешь, мы забываем, что они такие же люди, как и мы, но у них все больнее.

Мы шли в это время мимо какого-то дома. И его как шарахнуло. Он вдруг остановился и прислонился к стене. Там был цоколь такой серый, цементный или бетонный. И у него лицо такое же серое сделалось… И смотрит на меня… Не знаю даже, как сказать. Будто я ударила его. Будто он что-то страшное увидел.

Я говорю: ты что?

Он говорит: ничего. Все в порядке. До свидания.

Я не могла его отпустить. Я элементарно испугалась. И говорю: вот мой дом, давай зайдем и спокойно поговорим. Всегда лучше говорить открыто.

Он говорит: а вам это нужно?

Я говорю: да, нужно.

Если б я знала, дура, во что это выльется!

Ну, пришли.

Извини, говорю, но есть хочу как собака, поэтому не пообедать ли нам сперва?

Он говорит: можно.

Стала разогревать обед. Который, кстати, приготовил мой… А кто? Сожитель? Ужасное слово. Любовник? Нет. Гражданский муж? Это лучше всего, в этом хоть какая-то ирония есть.