Странники
Шрифт:
— Как это здорово!.. — вздохнул я.
— Попробовать стоит, — вкрался в мечты голос Антона, и началась другая архетипическая сцена под названием «Науськивание друга на симпатичную девушку». «Как-никак, ты спас её, — рассуждал Антон. — Может, у тебя и получится. Но вероятность мала. Она видит мир совсем не так, как мы. Она не так думает, не так чувствует... А вдруг ей сто лет? По ней не поймёшь — эльфы ведь не стареют...». — «Плевать, — сказал я. — Мне самому сто лет. Даже чуть больше. Около ста тридцати». — «Ну так вперёд! Поговори с ней. Узнай, кто она». — «Боюсь, она считает, что я хочу сделать её своей рабыней...» — «С чего ты взял? Из-за того, что ты спас её? — Так в наше время
— Сейчас нельзя, — отрезал я. — Разве ты не понимаешь, что она позавчера чуть не умерла? Нужно время. Пусть пройдёт несколько дней. Пусть всё хоть чуть-чуть уляжется.
Антон опять посерьёзнел.
— Через несколько дней, — сказал он, — мы сами можем умереть. Мы не знаем будущего. Скорее всего, оно ужасно.
Он помолчал, давая мне прочувствовать, что я живу не где-нибудь, а в двадцать втором веке, где умереть проще, чем прикурить сигарету, и что людей здесь скрепляют куда более крепкие, нежели в моё время, связи — связи грозной беды, которая рано или поздно нагрянет. Дружеское подзуживание, как в мыльной опере, кончилось, мамихлапинатана между нами исчезла, и я незаметно был поставлен перед фактом.
— Я не собираюсь копаться у тебя в душе, как тупая бабёнка, — сказал Антон. — Я просто высказал пару очевидных мыслей.
И добавил:
— Понимай как хочешь.
Когда он ушёл, я остался наедине с огромным окном и полупустой трапезной. За длинным, мест на сорок, столом осталось сидеть человек шесть. Но Вельда ещё не ушла. Сумрак и сквозняк обвивались вокруг меня, и только что отзвучавшие слова о существовании эльфов представились мне на секунду порождением внезапной дремоты. Чтобы убедиться в реальности происходящего, я сел напротив Вельды и, глядя на её тонкие пальцы, указательный и большой, в которых была изо всех сил зажата алюминиевая ложка, произнёс:
— Скажи, я не обидел тебя вчера?
В сумраке зрачки Вельды были расширены. Серые радужки заблестели, и я с ужасом понял, что она плачет.
— Что тебе надо от меня? — заставляла она шевелиться дрожащие губы. — Ну что? Почему ты всё время ходишь за мной? Я не принадлежу тебе. Если ты сделал что-то для моей жизни, это не даёт права унижать меня... Ты понимаешь?
Вот так. Едва слышный голос — и всё. Вельда не могла сказать более грубых слов и не могла рассердиться, ибо гнев её навсегда остался там, на поляне. Она не могла чувствовать ничего, кроме боли, отчаяния и ужаса, и мои неумелые, грубые и лицемерные попытки помочь вызывали в ней лишь отвращение.
Я попытался дотронуться до её плеча, но она отдёрнулась и выбежала вон. Все взгляды сконцентрировались на мне. Моя драма не осталась тайной, и теперь, наверное, поползут сплетни, но я ничего не мог поделать, а так и сидел, каменея, пока кто-то не зашипел: «Пойдём, пойдём отсюда». Кажется, это была Катя. Она вывела меня из трапезной и всунула в руку графин вина.
Через полчаса, лёжа на кровати, я попытался взглянуть на ту сцену другими глазами.
Как оказалось, я угадал мысли Вельды. «Я не принадлежу тебе», — сказала она. Стало быть, думает, будто я считаю её обязанной мне. Проклятая казнь, проклятая поляна... Лучше б её спас кто-нибудь другой... Лучше б вообще не было нужды её спасать!
Люди издревле желали несчастья своим любимым. Помнится, ещё Платон об этом писал. Да и сказку какую ни возьми — везде Иван-царевич вызволяет царевну из лап всяких злодеев. Людям хочется сделать любимого человека должником. Сложно заполучить сердце красавицы, купающейся в шелках и окружённой толпами поклонников.
Как много знал я о Вельде? Такое чувство, что всё. Я видел её на грани смерти, я прочувствовал её страдание и впитал в себя последние мысли тех, кто умер у неё на глазах. В меня и в неё въелась одна и та же грязь, один и тот же страх, а позже нас обоих согревала одна одежда и одно пламя. И кроме того, я слышал её разговор с Райей у ворот Храма, — а из разговора оного, даже взятого отдельно ото всей остальной жизни Вельды, можно было понять многое.
Кого лишилась она на той поляне? Родителей? — Очень может быть. Детей? — Вряд ли. Детей там не было. Но важно, что у неё была беда, а я — я был одним из тех, кто мог её понять. Я отлично представлял, что она сейчас чувствовала. Сейчас она в той тьме, а которой побывал я, когда от моей семьи ничего не осталось. Вельда, конечно же, не знала моего прошлого, далёкого и недавнего.
Когда от моей семьи ничего не осталось, ко мне приставала баба-психолог из сиротского комитета — боялась, что я покончу с собой. Она была страшной дурой, хоть и молодой и достаточно симпатичной. Одноклассницы тоже лезли ко мне с ничтожными утешениями. И после школы это продолжалось. Как узнает кто-нибудь, что у меня нет родителей, так сразу начинает... Они даже не пытались понять меня, ибо им было наплевать. Захоти хоть кто-то из них действительно мне помочь, он сделал бы интеллектуальное усилие, напряг бы чуть-чуть воображение, и сей же миг понял, что я во тьме — а такому человеку словами не поможешь. Но воображение они не напрягали... Свиньи... Никто из них не был моим другом, и никто им так и не стал. Просто все они считали долгом сказать мне какую-нибудь тошнотворную пошлость. Да-а... А женщины, которым я нравился, считали меня несчастным и пытались подсунуть себя в качестве утешения.
«Что тебе от меня надо?» — повторил я. Вельда неправильно меня воспринимала — это верно.
Ко мне пришло смелое решение. «Всё ещё не кончено, — подумал я, смакуя его. — Всё ещё только начинается. У меня осталась третья попытка, и я прекрасно знаю, на что её употребить. Я задам Вельде вопрос, на который она не сможет ответить отрицательно. Но надо немного подождать. Совсем чуть-чуть».
Время ждать ещё не подошло. Скоро подойдёт, но пока — пока вино в графине кончилось, а делать нечего. Я, однако, не унывал и отправился вместе с Антоном на утреннюю куэрмэ, куда приглашал меня главный жрец Энгора.
Куэрмэ — это всего-навсего двухчасовая служба. Утром первая её часть, на которой должны присутствовать все служители Энгора, проводилась в Малом Оромардэ Храма. Малый Оромардэ представлял собою длинный и узкий зал с тёмно-зелёными стенами, винтовыми колоннами и без окон. Он походил на станцию метро. Освещали зал голубые магические шары. В одном его торце располагался анно — главный вход, а в другом — что-то вроде распятия. К стрелкам гигантских золотых часов была прикована золотая же человеческая фигура в рваной одежде. Голова её была опущена, длинные волосы свисали вниз, а лица у человека не было — только гладкая блестящая поверхность. Циферблат часов был овальный, делений на нём было не двенадцать, а шестнадцать, и вместо цифр на него были нанесены таинственные знаки.