Странники
Шрифт:
— Ребята, — сказал я им, — я обращаюсь не к вам.
— Мог бы и поддержать девушку в такой момент, — заметил Даниэль, а Ленка скорчила обидную гримасу.
— Как раз это я и сделаю.
Я секунд двадцать подумал, как бы половчее ухватить Катю, и, рассчитав усилие и траекторию, поднял её за плечи.
— Пойдём, Катя.
— Лиона. Умерла. — Механическим голосом Макса произнесла Катя.
— Beware of the Lioness... — пробормотал я, стоя,
Катя мертвецки напилась. Она сидела не шевелясь, и разум её был выключен. Это состояние полутранса-полусна с открытыми глазами она называла «залипать». А когда Катя ни с того ни с сего начинала плакать, она говорила так: «Меня подвесило». Мне нравилось, что она прятала глубокие переживания, которых у неё имелось в достатке, за людоедскими жаргонными словечками.
— Двойная порция нейроускорителей, — сказала Катя, стараясь чётко выговаривать слова заплетающимся языком. — У неё были проблемы с сердцем, и этого хватило... Но, — голос Кати обрёл нотки одержимости, — она не могла слущ-щайно принять двойную порцию... Она знала свой порог, и у неё не было такого привыкания, чтобы требовалась двойная порция. Она покончила с собой... Целую неделю она сидела в своей чёртовой квартире и что-то думала. Она думала о смерти, я знаю! А мне сказали, что это несчастный случай.
В будущем вместо слова «доза» по отношению к наркотикам говорили «порция».
— Она бы приняла большую дозу, если б хотела покончить с собой, — возразил я. — Двойной могло не хватить.
— Да нет, ты не знаешь, она была очень больна, ей даже от трёх чашек кофе плохо становилось... Посмотри, что она прислала мне утром в письме.
Я подошёл к монитору компьютера; Катя открыла письмо.
— Так часто я это всего лишь моя мечта обо мне, — прочла она вслух и откинулась на спинку кресла.
Одна строчка, и над ней — оранжевый воздушный шарик на верёвочке. Завещание Лионы, такой хрупкой, но гордой, сильной и смелой. Канарейки, запертой в клетке бесполезной красоты.
Катя плакала. К несчастью, я знал, что она чувствовала, и больше всего боялся, что она не понимает, насколько хорошо я это знаю, и решит, что нужно играть в переживания, а ничего тошнотнее в мире нет.
— Кать, пойдём на работу.
Мне хотелось залипнуть, но я пересилил себя и сел на диван, положил Катину голову на колени, пригладил её волосы, сбившиеся на лицо.
— Кать, у тебя родители есть?
— Нет-ту, — выдавила Катя, — мы же после яд-дерной войны живём. После чёртового... чёртового конца света. Она одна меня понимала.
— А меня никто не понимает. Абсолютно.
— Принеси кофе, пжалста. О, дьявол, как же я напилась! Ты знаешь какой-нибудь... старинный метод выттрезвления? Рус-ский?
— Холодный душ. Но туда я тебя не пущу. Давай попьём кофе и пойдём на работу?
— Рус-ский. Ком-мунист! — Катя обхватила меня за шею и поцеловала, намочив мне лицо слезами.
— Когда протрезвеешь, пожалеешь, — я высвободился из объятий, проклиная себя за то, что даже и теперь не верил в Катину искренность.
— Никогда! Я тебя вечно любить буду.
— Вон Макс кофе несёт. А ты — не разбрасывайся словами. Мы же с тобой договорились.
— О-о-о-о... мне надо децл... развеяться... И вызвать Ихтиандра.
— Донести тебя?
Через час мы втроём с Валдаевым ехали на машине в промзону.
— Анатолий Иванович, что это за место? — спросил я водителя, а сам глядел через лобовое стекло грузовика на тёмные заброшенные коридоры, освещённые болотным светом фар. Сюда грузовик попал после долгого петляния по техническим туннелям нулевого уровня директории «С».
— Директория «А», — ответил Валдаев. — Необитаемая часть Города.
— Почему здесь не живут?
— Авария. Тут были лаборатории по разработке химического оружия. Произошла утечка, и «КС26» проник во все коммуникации: в квартиры, в вентиляцию, в цеха. И до сих пор не выветривается, такая это дрянь. Но лет через пятьдесят — обещают — тут можно будет жить.
— А директория «бэ»? — рискнул спросить я. — Тоже «КС26»?
— Там-то? А вот этого я тебе не скажу, — отрезал Валдаев. — За Семёнычем отправляться не намереваюсь.
— Директорию «бэ» прокляли, — не поворачиваясь, вставила Катя, обмякшая в большом сиденье между мною и Валдаевым. Глаза её были неподвижны, — она погрузилась в себя. Но зачем она это сказала? Долг службы?
— Да уж, скоты скотами, — подтвердил злой Валдаев, сжав «баранку». — Сколько там народу погибло! Хуже, чем здесь при аварии. Колдунов нельзя за порог пускать.
— А их пускали? — удивился я.
— Тяжёлые времена были, Город только зарождался, никакой помощью господа правители не брезговали. Да и не клевал их тогда жареный петух... — вздохнул Анатолий Иванович и выругался, не постеснявшись Кати.
— И что? — засомневался я, — колдуны взяли — и прокляли целую директорию? Не больше, не меньше?
— Прямо так. Прокляли — и всё там рушиться начало. А ты мне тут, парнишка, не втирай, что колдовство это хорошо, — Валдаев коснулся рамки стоявшей на приборной панели иконки Богоматери. — Я побольше тебя на свете живу, знаю, что хорошо, а что плохо. Безбожники хреновы! Без веры, без дома. Семёныч и предался искушению. Слаб душой был человек. А выглядел умным. Значит, далече может ум завести.
Я почувствовал невероятное отвращение к человеку, жалевшему друга не потому, что его арестовали, а потому, что тот «слаб душой был». Мне нравилось, что Катя молчала. И одновременно не нравилось.