Странники
Шрифт:
— Пойдём, — дёрнула меня Света. — Пока ты не передумал жить с нами, тебе придётся вникать во все наши дела.
— Я не против, — я зевнул, ибо был заинтригован. Мне предложили вникать в загадочные дела колдовской яви? — Я не против. А стань иначе, выбора нет, никуда мне не деться от Светы со товарищи. Они — единственные люди, не отказавшие мне в приюте, и мне никак не хочется быть против них. Они кажутся хорошими, и рядом с ними отсутствие выбора не заметно.
Мы потушили очаг, затворили за собой дверь, тихо-тихо: так, что не проснулась ни одна мышь
Мужикам, забившимся в тесную кабину трактора, не было сказано ни слова. Едва мы уселись, неказистое транспортное средство взвыло, дёрнулось и повлекло нас в неизвестность, жутко грохоча грузом, трясясь на шпалах и особенно на стрелочных механизмах. Амортизаторов у грузового прицепа, понятно, не было, и кишки Вашего покорного слуги едва не вылезли через рот после первых ста метров, преодолённых подобным способом, но вскоре господь-бог, Главный Теоретик нашей Вселенной, сжалился, и мы, съехав с колеи, потащились сквозь лес по полузаросшей просёлочной дороге. Металлолом гремел, Света, не замечая шума, прикрыла глаза.
Лес медленно менялся. Деревьев с листвой становилось всё меньше — больше сухих, голых, не скрывающих глубины дремучих дебрей. В глубине что-то было. Огоньки. Всё чаще и чаще они являлись в сплетениях ветвей, всё ближе и ближе к дороге. Серебристый свет, похожий на свет звёзд, делал мёртвый лес прозрачным, объёмным, как небо. Некоторые огоньки перемещались от ветки к ветке, убегая от нас, и мне чудилось, что если я спрыгну и погонюсь за ними, то найду, наконец, вожделенный покой, встречусь с чем-то Прекрасным… Блуждающие огоньки, они такие.
Менялась и дорога. Небо прояснилось, и настоящие звёзды, разбросанные по Хрустальному Куполу угли Большого Взрыва, стали лучить сверху. Металлический лязг перешёл в звон колокольчиков и колоколов, исполняющих лирическое интермеццо меж актами моей судьбы. Оковы порваны, порваны. Совершенство стало явным.
Трактор привёз нас в поле, окутанное сгущающимся холодным туманом. В воздухе сильно пахло химией, и это был запах экологической катастрофы. Маленькой, но опасной для всех нас.
Из тумана вышли люди, товарищи Светы и мои покровители: Учитель Кузьма Николаевич и двое Учеников. Последние, впрочем, почти сразу же покинули нас.
— Добрый вечер, — поприветствовал меня Кузьма Николаевич.
Учитель был пожилым человеком с седой бородой; он носил полинялую военную форму цвета хаки и походил на Фиделя Кастро. Это был практически мой современник (ну, может, по календарному времени лет на сорок моложе меня), и даже произношение у него было не как в будущем,
Учитель не уважал чужое мнение. Мнение, говорил он, это то же самое, что незнание. А какой смысл уважать незнание?
Учитель не делал святынь из чужих ценностей. Если для кого-то глупость — высшая ценность, почему мы должны делать её святыней?
Учитель говорил, что истина своя не для каждого человека, а для каждого вопроса. Взглянув на одну проблему с разных сторон, два человека могут спорить до бесконечности и так и не договориться. Но это вовсе не будет означать отсутствие истины, общей для них обоих.
Люди, утверждал Учитель, вопреки распространённому мнению, отлично могут понимать друг друга. Чтобы этого добиться, надо лишь чуть-чуть переосмыслить своё отношение к логике. Это задача непростая, но решить её необходимо каждому. Кузьма Николаевич не считал предосудительным решать за людей, что им необходимо. «Не решим мы, — говорил он, — так решат какие-нибудь властолюбивые мерзавцы. И люди им, как всегда, поверят».
Не стоит думать, что Учитель не любил людей. Кого он не любил, так это мизантропов. Во время конца света он на них насмотрелся.
— Отдохнул хоть чуть-чуть? — спросил Кузьма Николаевич.
— Признаться честно, я бы с куда большим удовольствием поработал, — признался я.
— Что ж... — Учитель потёр лоб. — Работы нам хватит на много лет вперёд... Посмотри-ка сюда. — Он отвёл меня в сторону, к неглубокой тёмной яме, из которой химией пахло сильнее, чем везде, и зачерпнул белым пластиковым стаканчиком воду из неё. Потом мы подошли к трактору, и в свете газовых фар я увидел на дне стаканчика густую, зловонную кислотно-зелёную жижу.
— В паре сотен метров отсюда начинается огромная свалка, — объяснил Кузьма Николаевич. — Там и мазут, и ртуть, и серная кислота. Всё это разлагается, никто не знает, какие вещества получаются в результате, как они реагируют друг с другом. Никто толком не следит за мусором. Вот эта жидкость в стаканчике — какие-то фенольные соединения, результат распада пластмассы. Летом свалка горела, а теперь начался сезон дождей. Отходы растеклись, смешались с грунтовыми водами и отравили природу в радиусе нескольких километров. В том числе, погибли пшеничные поля в деревне, находящейся под нашей защитой.
Он извлёк из рюкзака два респиратора; один надел сам, второй дал мне, и мы направились к холмам, с которых виднелся пригород разрушенной столицы. Пейзажи освещала выглянувшая из-за облаков почти полная луна. Респиратор прикрывал только нижнюю половину лица, и от порывов химического ветра щипало в глазах.
В низине у подножья холмов темнела тонкая линия забора, покосившегося, частично порушившегося. А за забором застыли волны других холмов, пёстрых, как из иного измерения, гнилых, источающих густой ядовитый пар.