Странники в ночи

Ламброн Марк

В тот вечер в офицерской столовой базы Кам Ло лейтенант-десантник поставил необычную пластинку — такой музыки мы во Вьетнаме еще не слышали. Это был саундтрек к старому фильму Преминджера "Лора". Казалось, лейтенант попал не на ту войну, а может быть, ему захотелось послушать эту пластинку потому, что она напоминала ему о ком-то, например о матери. Кейт захотела взглянуть на конверт. Там был кадр из фильма: Джин Тирни в красном декольтированном платье и Дана Эндрюс в светло-бежевом плаще. Внизу было написано: "Music conducted by Alfred Newman [40] ". Я слушал эту мелодию, рассказывающую о черно-белых нью-йоркских улицах, по которым бродят роковые женщины. Рядом сидела Кейт в брезентовой куртке, причесанная

кое-как, простая и чудесная. В руке у нее была бутылка кока-колы, и, когда она улыбнулась мне, я понял, что излечился от влечения к роковым женщинам.

40

Оркестр под управлением Альфреда Ньюмена (англ.).

…

Было 23 апреля 1967 года. До начала первой битвы за Кхе Сань оставались считанные дни. Недавно северовьетнамцы начали действовать, они якобы проводили диверсионную операцию где-то в окрестностях Кон Тхиена. У военных корреспондентов не было возможности узнать правду: они клюнули на приманку и направились в Кон Тхиен. На этот район обрушились проливные дожди, и вертолеты стояли на приколе. Так что пришлось присоединиться к конвою, который каждый день курсировал по дороге № 9 между Кам Ло и отдаленным лагерем Кон Тхиен у самой границы ДМЗ.

Конвой состоял из десяти-двенадцати машин. В нескольких фургонах перевозили боеприпасы, продовольствие и почту. Морпехи и журналисты заняли места в так называемых open trucks, грузовиках, помеченных белой звездой, в кузове которых устроены сиденья и установлен пулемет. Обычно в дождливую погоду над кузовом натягивали брезент, но сейчас он был свернут в два рулона и лежал внизу: нельзя было заслонять боковой обзор. Спереди и сзади колонну прикрывали ОНТО — платформы на гусеничном ходу, оборудованные шестью 106-миллиметровыми и шестью 50-миллиметровыми установками и одним соосным пулеметом: целый передвижной арсенал, ощетинившийся стволами. Сверх того в конвое были два джипа.

Мы выехали из Кам Ло в семь утра. Кейт сидела со мной в открытом грузовике. Нам пришлось надеть пуленепробиваемые жилеты и каски. Чтобы журналисты не вымокли, для них были заготовлены клеенчатые накидки. Морпехи уже вытащили такие же дождевики из вещмешков. Через минуту в грузовике было полтора десятка одинаковых неподвижных фигур, напоминавших часовых на посту или мексиканских пеонов, завернувшихся в одеяла. С нами еще ехал Тим Крей из журнала "Лайф". В другом грузовике разместилась съемочная группа японского телевидения.

Я не выспался. Люди вокруг передавали друг другу термосы с кофе и картонные стаканчики. Морпехи лакомились ореховым пирогом из своих пайков. Один достал комикс "Марвелл" и стал читать о приключениях Капитана Америка. Антенны джипов хлестали по воздуху, сгибаясь, как рыболовные удочки. Натужно ревели моторы, из выхлопных труб вырывались клубы дыма. Изредка по сторонам дороги мелькали домики. Конвой обдавало ароматом камфары и запахом курятника; иногда, проносясь мимо, мы успевали заметить фигуру крестьянина в остроконечной шляпе, казавшуюся серой и призрачной за плотной пеленой дождя.

Я наклонился к Кейт. Каска закрывала ей лоб, я видел только нижнюю часть лица. Она зябко закуталась в клеенчатую накидку.

— Тебе холодно?

— Нет, — ответила она, силясь говорить громче. — Но нам следовало бы отсылать репортажи в редакцию вместе с дождем. Мы не вправе что-либо скрывать от читателей, так пусть у них в гостиных разведутся лягушки.

Я достал из пачки сигарету и дал ей. Она затянулась разок, потом вернула ее мне.

Мы ехали на небольшой скорости, поглядывая по сторонам. Дорога на этом отрезке была расширена и укатана подразделениями инженерных войск. Деревья срубили и выкорчевали, через ручьи перекинули надежные мосты. Дождь шел не переставая, его подвижная пелена стирала очертания предметов. От плантации бананов, мимо которой мы проезжали, осталось лишь несколько штрихов угольным карандашом. Гусеницы и колеса головных машин проложили глубокие борозды в набухшей от дождя красной пыли. Брызги глины на крыльях грузовиков были цвета засохшей крови. Дождь упорно барабанил по свернутому брезенту, и этот звук, разносившийся над колонной машин, напоминал о детстве.

Меня могли бы убаюкать мерная тряска машины, подпрыгивавшей

на выбоинах, и неяркий свет облачного неба. Но я не спал. От порывов ветра по дороге проносились потоки воды, словно в Арденнах. Эта моторизованная колонна вызывала в воображении картину, которая пришла из глубины веков почти без изменений: готовое к бою войско движется навстречу врагу. Фигуры дозорных в негнущихся накидках, похожие на копья винтовочные стволы… Вот так же в старину другие воины шли на поле битвы. Морской пехотинец, сидевший передо мной, мог бы быть всадником Тамерлана или лучником времен Столетней войны, швабским ландскнехтом или самураем в доспехах. Еще долго проплывающие облака будут видеть людское безумие. Меня оно тоже не миновало. Но за последние недели я стал другим. Дождь, целомудрие женщин, сияние осени — теперь мне казалось, что все это созвучно тихой нежности, которой заслуживает любая жизнь.

По дороге в Кон Тхиен мне вспомнились слова, поразившие меня в двенадцать лет. "И смерть и ад повержены в озеро огненное. Это — смерть вторая. И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное… И смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло". Так сказано в Откровении Иоанна Богослова, где-то ближе к концу. Я вдруг осознал, что произношу эти слова вслух, нараспев, — здесь, в забрызганном грязью, открытом грузовике. Мы попали в страну второй смерти, и меня томила жажда покоя. Несколько ночей я сжимал Кейт в моих объятиях, изменившимся голосом шептала она мое имя, она не боялась смотреть на меня в этом прежнем, обреченном мире. Я искал ясности, и искал напрасно, я ждал, что кто-то другой, тот, кто знает меня и кого знаю я, придет и подарит мне свет. Порой бывает так, что формы для отливки разбиваются, а реки возвращаются к истокам, пробьет урочный час — и колокол смолкнет, но любовь приходит, потому что она есть, она может умереть, но будет с тобой до конца. Кейт сидела рядом со мной, я ощущал ее близость, ее рука касалась моей. Мрачное, мглистое утро не отнимет радости, которая поет у меня в сердце, — наконец я нашел ее.

Кейт положила голову мне на плечо. Должно быть, забыла, что на голове у нее каска: я почувствовал легкий толчок, и она со смехом отстранилась.

Над травой, растущей по обочинам дороги, поднимался пар. В луже черной воды мелькнуло отражение заброшенного бункера. При виде переполненных сточных канав и размытых запруд между рисовыми полями возникало ощущение, что нас со всех сторон окружает стоячая, загнившая вода. Где мы? В детстве я однажды забрел в сарай, где находилась заброшенная плантация шампиньонов. Там пахло грибами и испарениями размокшего компоста. Молодая поросль, предоставленная самой себе, зарождалась среди разлагающейся массы. И сейчас я вновь ощутил этот запах.

Колонна замедлила движение. Местность вокруг изменилась, стали попадаться холмы и впадины, деревья вдоль дороги росли гуще. Сидевшие с нами в грузовике морпехи стали заряжать автоматы. Пулеметчики замерли в ожидании. Слышалось потрескивание: командиры вели переговоры по радио.

— Reachin' Charlie Junction [41] , — сказал кто-то из солдат.

Очевидно, этот перекресток был опасным местом. Клеенчатые накидки приподнялись, дула автоматов нацелились на деревья. Дорога шла вверх между двумя рядами кустарника. Крупные цветы наперстянки склонялись над краем насыпи, словно хотели укусить их своими ртами-колокольчиками. В двух сотнях метров от нас, в овраге, виднелось оливково-зеленое пятно. Оказавшись ближе, мы поняли, что это легкий танк. Он лежал на боку, как издохший зверь. В броне зияли два отверстия. Оплавленный металл по краям выгнулся в виде заостренных язычков — они были странного и жуткого цвета, в котором смешались остатки краски, копоть и тускловатый блеск грубого железа. Люк был открыт. Запах от поверженной машины еще висел в воздухе, я уловил его лишь на мгновение, когда мы проезжали мимо. Воняло моторным маслом, порохом, жженым пластиком и горелым мясом; казалось, за какой-то миг внутри этого железного монстра все спеклось в один ком: рычаги управления, провода, антенны, кровь и кости живых существ.

41

Подъезжаем к Перекрестку Чарли (англ.).