Странники в ночи
Шрифт:
— Что вы теперь собираетесь делать?
Она удивленно обернулась:
— То есть?
— Вы видели Сайгон, дельту Меконга, сопровождали патруль морской пехоты. Из этого получится несколько хороших репортажей, а может быть, и большая, серьезная, аналитическая статья.
— Ну и что?
— А то, — сказал я, — что вы заслужили право вернуться. Есть куча людей, которые рассуждают о Вьетнаме, не повидав и десятой части того, что видели вы.
Кейт недоуменно смотрела на меня.
— А вы собираетесь вернуться, Жак? Вы можете себе представить, что через неделю окажетесь в Париже?
— Нет.
— Вот и со мной то же самое.
Воздух был влажный, почти вязкий. Я подумал о раненом солдате, которого при нас выносили из вертолета его товарищи.
Кейт вопрошающе смотрела на меня.
— О чем вы задумались?
К базе подлетал вертолет. Рокот винтов эхом отдавался в джунглях.
— Сегодня вас могло зацепить пулей, — сказал я.
Кейт улыбнулась.
— Но ведь не зацепило же. А вы бы очень расстроились?
— Расстроился?
— Ну вам было бы неприятно? Жак, скажите мне, что вам было бы неприятно.
— Мне было бы неприятно.
Она что-то сказала, но я не расслышал — в этот момент вертолет был прямо над нами. Пришлось подождать несколько секунд, а потом я спросил:
— Что вы сказали?
— Я сказала, что попала сюда вместе с вами, одеваюсь, как одеваются здесь, работаю в здешних условиях, и все это вас устраивает, потому что дает вам возможность не смотреть на меня как на женщину.
Я остановился как вкопанный. Кейт смотрела на меня строго и решительно.
— Я не ищу такой возможности, Кейт.
— Неужели? По-вашему, я настолько непривлекательна по сравнению с сестрой?
— Нет, я не…
— Признайтесь, Жак, — сказала она резко, — вы боитесь всего, что напоминает вам Тину, и не хотите излечиться от этого страха.
Она медленно наклонила голову и, когда я обнял ее, чуть разомкнула губы.
Мы были там, в самом сердце тьмы, я сжимал ее в объятиях, ворошил ее волосы. Я целовал ее, и перед моими глазами сиял черный свет, а тело испытывало жгучее, горькое наслаждение. Безмерная усталость, неоновые огни Нью-Йорка и гнилостные испарения Сайгона, сожженные леса и оранжевые вспышки ДМЗ — все сейчас смешалось, я скорбел по тому, что когда-то было моим, и уповал на новую жизнь, я много недель как забыл, что такое нежность и покой, но, быть может, завтра вертолет подобьют, и тело Кейт сольется с моим телом. С меня было довольно и этого.
Кейт высвободилась из моих объятий. Глаза у нее блестели.
— Я так долго ждала этого, — тихо сказала она. — Поцелуйте меня еще раз.
Мы вернулись в бункер для журналистов. Здесь мы могли делать что хотели. В этом временном пристанище, с походными койками и надписями на стенах, при дрожащем свете голой лампочки Кейт показалась мне безыскусной и царственно прекрасной, как жрица майя. Я желал ее, как желают забыть прошлое, и все же хотел насладиться настоящим, не упустить невозвратимые минуты, снова оказаться в знойном краю женственности. Кажется, мы тогда больше не сказали друг другу ни слова. На одну-единственную ночь проклятие было снято. Кейт утратила свое имя, я утратил свое. Скорбь и ожидание уже вписали строки в книгу наших судеб, и теперь мы оставили позади барьер прошлого.
…
Так продолжалось несколько недель. В марте-апреле 1967 года, когда Всемирная ассоциация бокса лишила Мохаммеда Али чемпионского титула, когда Отис Реддинг готовился играть на фестивале в Монтерее, я болтался вместе с Кейт Маколифф по демилитаризованной зоне, вдоль северной границы Южного Вьетнама. Впрочем, «болтаться» в данном случае не совсем точное определение. Скорее мы превратились в перелетных птиц, кукушек,
Мои ночи с Кейт были лишены уюта. Полуподвальные строения, бункеры для прессы, нам чаще всего приходилось делить с другими людьми — операторами из телекомпании «Си-Би-Эс» или специальными корреспондентами газеты «Уичита клэрион». То пружины начинали пронзительно скрипеть, то заедало молнию на спальном мешке. Я все еще слышу звуки индокитайской ночи, бульканье гигантских жаб в лужах, возню крыс, грызущих резиновую оплетку проводов, в Ка Лу. Странный медовый месяц… Но я сжимал в объятиях обнаженное тело Кейт, а это значило, что реальность принадлежала мне. С ней у меня возникало то состояние блаженной отрешенности, какое дает марихуана, ее шелковистая кожа так чутко отзывалась на мою ласку. Я мог бы рассказать о бескомпромиссности, которую она проявляла в своей журналистской работе. О том, как ее взгляд говорил «Останься со мной», а с ее губ эти слова не слетали никогда. А еще о ее органической неспособности ныть и жаловаться: она знала, что нытье — это оскорбление памяти погибших. Я приехал во Вьетнам больной от разочарования, я жаждал самого худшего. Кейт была здесь, чтобы пройти через это вместе со мной. Вначале я полюбил ее за то, что она не умела и не хотела ломать комедию, как повелось с незапамятных пор в отношениях между мужчиной и женщиной. Пусть бы хоть раз люди отказались от этой лжи, поставили бы во главу угла искренность, терпимость, человечность. Я загубил свою жизнь, гоняясь за химерами, но однажды наступило отрезвление.
За несколько дней Кейт превратилась в отважную амазонку. Когда мы летели в вертушке, я разглядывал ее упрямый профиль, загорелые щеки, волосы, стянутые повязкой из парашютного шелка. Часто она сидела за спиной пулеметчика, не прячась от встречного ветра, не сводя глаз с джунглей. Внизу, в семистах метрах под брюхом вертолета, нескончаемой зеленой лентой тянулся лес. При сильных порывах ветра в кабине возникал сквозняк, у меня начинало щипать в глазах, и приходилось надевать темные очки. Я смотрел из-за стекол, и порой мне казалось, что я узнаю это лицо, это упоение скоростью. Я уже видел его в шестидесятом году, у девушки, облокотившейся на дверцу открытой машины, которая мчалась по автостраде в Остию. Неужели я приехал во Вьетнам только для того, чтобы предаваться этим галлюцинациям?
Но Смерть, самый могучий наркотик, тоже была здесь, она пряталась под покровом листвы, обстреливала очередями вертолеты. Порой, приближаясь к опасной зоне, когда до земли оставалось пятьсот метров, вы чувствовали исходивший от джунглей острый аромат зелени, к которому примешивались испарения влажной земли и гнилостная вонь. Это и был запах смерти — запах выделений живых существ, запах коры и листьев, запах тления. Дыхание большой зеленой ящерицы, которая пряталась под кокосовыми пальмами, оно обдавало вас, как только вертолет касался земли, поднимая тучу латеритовой пыли. Возможно, ВК уже держал вас на прицеле: в такие минуты у меня внутри начинались спазмы, кто-то безжалостно молотил по моему желудку, словно по боксерской груше. Кейт смотрела на меня с вымученной улыбкой. И все же я знал: наше место, наша жизнь — здесь. На войне надо видеть все, даже если это грозит гибелью. Вот в чем единственное спасение.