Странники в ночи
Шрифт:
За полтора месяца до этого заместителю главного редактора «Нью-Йорк таймc» Харрисону Э. Солсбери несказанно повезло: он стал первым американским журналистом, которого официально пригласили в Северный Вьетнам. Он прилетел в Ханой на самолете Международной организации по контролю и привез с собой угощение для рождественского дипломатического банкета: вина из Болгарии, балтийскую сельдь, польскую ветчину, а также индейку для британского консула. Солсбери вернулся оттуда с твердым убеждением, что «Б-52» бомбят в Северном Вьетнаме гражданскиеобъекты. Это вызвало дикий скандал, взбудоражило общественное мнение в Штатах. Кейт тоже работает на «Нью-Йорк таймc». Так что они глаз с нее не спустят.
Гринуэй подцепил палочками кусок креветки, приготовленной на пару. В ресторане было людно, зал полнился мерным гудением голосов. Теперь вместо французской речи здесь звучала английская, но
— Думаете, не стоит ездить в дельту? — спросил я.
Гринуэй изящным движением отправил креветку в рот.
— В дельту кто только не ездит, — отозвался он. — На мой взгляд, интереснее побывать в другом районе, там, где скоро будет самое пекло.
— Какой же это район?
— ДМЗ. Они пытаются скрыть масштабы того, что там происходит, но дело пахнет жареным, — медленно произнес он.
С 1954 года между двумя Вьетнамами пролегла полоса шириной в несколько километров. Это и была ДМЗ, демилитаризованная зона, ничейная земля в провинции Куангчи.
— Туда просачиваются вьетнамцы? — спросил я.
Гринуэй кивнул.
— Хотя генерал Уолт, командующий морской пехотой, утверждает, будто его люди держат границу на замке, Уэстморленд и парни из ЦРУ убеждены в обратном.
— Кто же из них прав?
— Уэстморленд, — ответил Гринуэй. — Похоже, северовьетнамские части заходят погулять на нашу сторону ДМЗ. Они проникают туда через Лаос, спускаются в долину Рао Кун, потом сворачивают где-то возле дороги номер девять и соединяются с партизанами. Понимаете, что это значит? Север готовит вторжение на Юг. Пусть не завтра, но это случится.
— Думаете, имеет смысл побывать там?
Гринуэй покачал головой.
— Я только что оттуда, старина. Морская пехота, которая несет там службу, сильно нервничает.
— Что ж, придется съездить, — сказал я. — Дождусь Кейт Маколифф и отправлюсь с ней вдвоем.
Гринуэй удивленно взглянул на меня.
— Вы что, дружите с этой гордячкой? Она, конечно, красивая, да… Но ей никогда не приходилось вести репортаж с места события — разве что с концерта Вэна Клайберна в «Метрополитен-опера».
Тон у него был откровенно насмешливый.
— Научится, — сказал я.
— Надо вам сказать, — заметил Гринуэй, — что появляться в обществе специального корреспондента «Нью-Йорк таймc» всегда полезно. Эти люди наводят ужас на наших полковников, которые принимают их за новое воплощение Авраама Линкольна. От них хотят все скрыть, и в конце концов им все показывают. А для французского журналиста это особенно полезно, вы же знаете, что…
— Что нас считают сторонниками Ханоя? Верно?
— Верно, — с улыбкой произнес Гринуэй.
До возвращения Кейт оставалось еще два дня. С полудня до поздней ночи в городе бушевал муссонный дождь. Над головой больше не проносились воздушные патрули: винтокрылые машины остались в аэропорту. Ливень барабанил по крышам, хлестал по улицам, его влажное дыхание проникало в самое сердце города. Задолго до вечера наступили сумерки. Я взял транзистор и стал ловить то одну станцию, то другую. Сайгонское радио передавало утешительный прогноз погоды. Камбоджийское радио — концерт придворных певцов: лилась торжественная, чарующая мелодия. «Голос Америки» строго критиковал позицию Франции в отношении НАТО. Наконец мне удалось поймать ханойское радио. Сначала хор исполнял революционные песни. Потом послышался леденящий душу голос — женский голос. Не все, что она говорила, можно было разобрать: радио глушили. Женщина обращалась по-английски к американским солдатам, к каждому американскому солдату. Неужели он не тоскует по родине? Что сейчас делает его жена или невеста? Может быть, устроилась на супружеском ложе с его лучшим другом? А дети — как они растут без него? Это была «Ханна из Ханоя», таинственная личность, которая занималась систематической деморализацией американского экспедиционного корпуса. В 1944 году над Тихим океаном каждый день звучали обращения другой предательницы, так называемой «Розы из Токио». В Ханое подхватили инициативу японцев.
Я почувствовал, как у меня заныло под ложечкой — в точности как тогда, в 1953 году. Жизнь этого города шла по спирали. Страх здесь проникал в душу по капле, исподтишка, а в итоге — таких случаев было немало — человек превращался в законченного параноика. Три года назад в центре Сайгона впервые взорвались три пластиковые бомбы. Несколько высокопоставленных южновьетнамских военных были зарезаны у себя дома. Даже визит кардинала Спеллмана, даже выступление кинозвезды Энн-Маргрет не могли заставить забыть о грозном батальоне Ф-100 — отряде вьетконговцев, будто бы совершавшем диверсионные акты в самом Сайгоне и возглавляемом жестоким убийцей, которого называли то Ба Тан, то Ту Минь. Пустые слухи? Может, да, а может, нет. Так или
Мне посоветовали не забредать в Шолон с наступлением темноты. Но все же я прогулялся около площади Лам Сон. Бары и бордели французской колониальной империи исчезли, уступив место дискотекам, в которых солдаты-янки допьяна упивались пивом. На стенах вперемежку с портретами Тхиеу висели приколотые кнопками портреты Джонни Кэша. Над столами витал запах конопли. Лейтенант американской армии получает 180 ООО пиастров в месяц, сказал мне Гринуэй. Здесь это было целое небольшое состояние, которое алчный Сайгон старался вытянуть из американского кармана всеми возможными способами. Кругом сновали воры, сутенеры, торговцы наркотиками; в случае тревоги они мгновенно прыгали на мотоцикл и исчезали. Под голубоватыми неоновыми вывесками ждали девушки. Это уже не были изящные, в белых платьицах студентки из университетского квартала, безмятежные, как лилии, похожие на сон. Теперь это были нагловатые туземные шлюхи, обожавшие Америку, дешевые копии голливудских модниц 1966 года, в мини-платьях с ярким рисунком, с сумочками из искусственной кожи, в босоножках на высоком каблуке, со взбитыми прическами на манер Джейн Фонды и Эльке Зоммер, с выщипанными бровями и подсиненными веками, с ярко-розовой помадой на губах, а глаза их говорили: доллары, пиастры — этим глазам было уже нечего терять. Они с улыбкой набивали сигареты марихуаной: обкуренный клиент платит больше. «Want a puff?» [35] Сержант из Висконсина, капрал из Айовы в жизни не видали ничего подобного. Восточная богиня, танцующая под американские песенки, женщина-загадка, которая согласна стать твоей, расписная ширма, колготки по последней лондонской моде, — эти девчонки выделывают невероятные штуки, а кожа, какая у них кожа, прямо шелк, в Дулуте или Де-Мойне такого не найдешь. Дочери дракона устроят тебе прогулочку в рай, ради этого стоило попасть во Вьетнам, на край света, нет ничего лучше, чем когда на тебе ерзает косоглазая красотка, перед смертью нет ничего лучше этого.
35
Хочешь травки? (англ.)
Или все-таки есть. Волшебная трава: покуришь ее — и валишься набок, и тебе весело, тебе стало уютнее в собственной коже, в твоем теле плавает легкая сиреневая дымка, эта дымка — ты сам. Кто-то поставил пластинку-«сорокапятку», звук гитары, словно удар тока, поражает тебя прямо в позвоночник, бетонные стены рушатся, охваченные пламенем, и ты видишь эту музыку, ты понимаешь: в самом сердце Азии на огненной гитаре играет чернокожий музыкант, он играет так, что кажется, будто это вертушка строчит из пулемета по рисовому полю, от него пахнет войной, ну-ка, что там написано на конверте? «Джими Хендрикс», ага, говорили, будто этот негр служил в сто первом десантном полку, послушаешь его музыку — поверишь, что это правда. А если тебе захочется забраться поглубже в сайгонскую ночь, ты найдешь там ложку, которую нагревают на огне, шприцы, которые сотнями воруют в полевых госпиталях, и маленького вьетнамца, торгующего зельем на углу улицы. Самая лучшая туземная шлюха — это героин. Он пригвождает тебя к стене, он бежит по твоим жилам, ты взрываешься как десять тысяч ракет, бешеный зверь раскалывает тебе череп. А потом ты уже не можешь без этого обойтись, надо, чтобы зверь приходил к тебе каждую ночь, ты вводишь себе его бешеную силу, силу смертельно раненного зверя, ты — обезумевший слон, который несется через джунгли.
Я прошелся по этому новому Сайгону и не почувствовал ностальгии. Одуревшие от зелья солдаты-янки, страх, казалось, уже сочащийся из стен, коррумпированная власть — говорили, что генерал Ки наведывается по секретным делам в Таиланд и привозит оттуда килограммы опиума, — все это повергало вас в ужас, точно шипящая кобра. Я пытался понять, как воспринимает все это генерал Уильям Чайлдс Уэстморленд, кумир немецких барышень во время своей учебы в Гейдельберге, выпускник Вест-Пойнта, участник высадки в Нормандии, в авангарде американской армии перешедший Рейн по Ремагенскому мосту. Как чувствует себя военачальник, привыкший точно знать, сколько солдат у него в строю, вести еженедельный учет потерь, вдобавок окончивший когда-то Гарвардскую школу бизнеса, — как он чувствует себя, посылая напичканных психотропными средствами солдат против невидимых батальонов Вьетконга. Тот, кто попал в Сайгон в 1967 году, чутьем угадывал: дядюшка Хо посеял зубы дракона на каждом рисовом поле, и всходы не заставят себя ждать.