Шрифт:
Гайдзин (*иностранец, чужак (яп.))
*Внимание! Все персонажи и события вымышлены. Любые совпадения являются случайными.
«Почему именно в моей группе?» – подумал Гин Хасегава, сам не замечая, что глядит гайдзину прямо в глаза. В черные, большие, по-европейски круглые и в страхе распахнутые на половину белого, как снег, лица.
Кажется, гайдзин впервые не усмехался. Наглое выражение в кой-то веки было стерто с этой симпатичной скуластой морды. Под огромной крепкой лапой Гина Хасегавы трепетали тоненькие ключицы, шелк черной форменной рубашки начинал намокать от его горячей ладони. Староста знал,
– Нет мне прощения, но перестань, пожалуйста, выпендриваться, – попросил Гин Хасегава вежливо, но по-прежнему глядя гайдзину прямо в глаза и всем видом давая понять, что возражений не потерпит.
Однако гайдзин на то и был гайдзин, что сразу же яростно фыркнул, лихорадочно соображая, чего бы колкого сказать в ответ.
«Удивительно смелый и глупый человек!» – подумал Гин Хасегава. Сам он был немногим выше гайдзина, что для японца совсем нетипично, однако силой и мускулистостью превосходил его в пять, а то и в семь раз. К тому же, в национальной сборной по боксу состоял. Гина Хасегаву все боялись, даже гайдзин, это было видно по глазам. Но только гайдзин осмеливался ему перечить, больше никто!
– Я ничего не сделал! – настойчиво сказал гайдзин и попытался убрать руку здоровяка старосты со своих многострадальных ребер.
– Я понимаю, тебя еще не научили, как надо вести себя на уроках, но ты мог бы и сам догадаться, – возразил ему Гин Хасегава, спокойно и серьезно. – Иногда мне кажется, что ты совсем не хочешь стать здесь своим.
– Вот еще! – вспыхнул гайдзин и таки высвободился от стальной хватки старосты, шарахнувшись в сторону двери. Встал напротив него, разгоряченный, с длинными растрепанными волосами цвета вороного крыла, решительный, хоть сейчас готовый броситься в драку, но вместо этого неловко поправляющий воротник форменной рубашки худыми дрожащими пальцами. – Стадо овец! Один похож на другого! Думай, как все! Одевайся, как все! Поступай, как все! Кто захочет стать среди вас своим?
Гин Хасегава снисходительно и как-то тепло улыбнулся, опустив глаза и поправляя рукав точно такой же форменной рубашки, отличающейся разве что немыслимыми для среднестатистического японца размерами.
– Да, тяжело тебе будет в Японии, – вздохнул он, наконец, поглядев на гайдзина уже с лаской и состраданием. – Но я рад, что ты подружился с Митсюзаки. А вот Катайю вы зря в свою компашку впутали. Из-за вас у него могут возникнуть проблемы.
Гайдзин со злость зашипел сквозь зубы, черные глаза так и стреляли ненавистью и обидой, словно стрелами:
– Не говори обо мне и Кицуне так, будто мы ненормальные! Если кто-то отличается от всех, это еще не значит, что он ненормальный! Хотя ты все равно не поймешь.
Гин Хасегава снова с сочувствием улыбнулся.
– Ошибаешься, – ответил он, загадочно возведя глаза к потолку. – Я вовсе не считаю вас ненормальными. Поэтому просто прошу – молчи на уроках, пожалуйста, это для твоего же блага. И сдай, пожалуйста, долг по философии.
Услышав это, гайдзин поджал губы и с недоверием уставился на старосту из-под насупленных бровей, не зная, что сказать.
– Пожалуйста, не говори никому, что я с тобой разговаривал, – попросил Гин Хасегава, склонившись в подобающем для гайдзина поклоне. – И вот еще, – добавил он, выпрямившись и искренне улыбаясь, – мой дядя – владелец небольшого отеля на горячих источниках в Никко. Я хочу навестить его в эти выходные. Не хотел
Тут уж гайдзин совсем обалдел, стиснул безукоризненно ровные, красивые белые зубы и решительно не знал, что думать и что делать. “What a weird Japanese!” (*Какой странный японец! (англ.)) – только и пронеслось в его голове.
Сото (*чужой (яп.))
– Что?! – приглушенным шепотом воскликнул Акума Катайя, когда Сото им все рассказал. – Семпай приглашает нас на выходные в Никко?!
– Здорово! – ахнул Кицуне Митсюзаки, едва не задыхаясь от восторга. Его, должно быть, впервые куда-то пригласили.
Сото нахмурил брови, силясь понять, правильно ли до него дошли их слова. Нет, Семпай – это точно староста, только его, кажется, звали как-то по-другому… Или он ошибается… Это же японские имена, в них сам черт ногу сломит! Ну, слово «сугой» (*Круто (яп.)) Сото выучил едва ли не первым: японцы то и дело сыплют им на пару с «сумимасе» (*Извините (яп.)), как из пулемета.
– Ладно, я рад был провести с вами время, но теперь, пожалуй, вернусь на свое место, – вдруг объявил Акума Катайя, прижавший к груди собранные тетрадки и готовый уйти восвояси.
– Where are you going? (*Куда ты? (англ.)) – возмутился Сото, как всегда, в своей безалаберной европейской манере, и преградил Акуме путь. – Am I really so hopeless to leave me altogether? (*Я что, действительно, такой безнадежный, чтобы совсем меня кинуть? (англ.))
Кицуне Митсюзаки с любопытством навострил ухо: в отличие от Акумы Катайи, у него с английским было все худо. Акума дерзко поглядел на Сото, думая, как бы побольнее съязвить, а затем, с сочувствием вздохнув, опустил глаза долу и с видом обреченного рухнул на свое новое место в первом ряду.
– Три ноль в пользу Сото, – сказал Акума совсем тихо, почти себе под нос.
– Мне неприятно, когда его называют гайдзин и сото! – вдруг резко одернул его Кицуне.
– Прости! – поспешил извиниться Акума. Сото и на этого ненормального повлиял! Раньше-то Митсюзаки был тише воды, ниже травы.
А Сото их короткого диалога так и не понял, да и не особо стремился понять: японцы вечно извиняются по всяким пустякам.
– Катайя, ты решил подтянуть отстающих студентов. Как мудро с твоей стороны! – таковым было приветствие уже второго преподавателя, вошедшего в аудиторию и обнаружившего первого зубрилку группы не там, где обычно.
– Да… – только и смог виновато пролепетать тот, в душе скрежеща зубами от досады.
Никого он не хотел подтягивать! Это все чертов Сото! Едва Акума Катайя успел показать свой нос на занятиях, как Сото заорал на всю академию:
– Акума, привет!
Настала гробовая тишина. На Акуму, как по команде, обернулись все до единого одногруппники. Разумеется, Сото имел пространные понятия о японских суффиксах вежливости и не знал, что к именам сокурсников надо добавлять суффикс «кун», иначе недалеко и до оскорбления. Студенты со злым удовольствием стали ждать реакции первого в группе зубрилки. Что он сделает? Опозорено опустит голову и молча пройдет за свою парту в последнем ряду? В истерике бросится за дверь? Подойдет к Сото Гайдзину и влепит ему пощечину? От Акумы Катайи ждали чего угодно, потому что близко с ним никто не общался, и на что был способен этот тщедушный паренек с никогда не исчезающим невротическим выражением на лице, никто понятия не имел. Но то, что Акума Катайя сделал, вызвало у всех шок и разочарование. Акума Катайя улыбнулся загадочной японской улыбкой и учтиво ответил: