Страна Лимония

Казанцев Геннадий Николаевич

Солдаты ведут под руки мокрого Гульмамада. Герман смотрит на своего агента и укоризненно качает головой. Покалеченный афганец, вытаскивая слипшиеся пачки денег из рубахи, горестно что-то бормочет. Через минуту место казни пустеет. Два маленьких пятна крови и одно большое — человеческой мочи — ещё несколько часов будут демаскировать место трагедии, но скоро и от них не останется и следа. Труп в европейском костюме, ударяясь о камни, плывёт по ущелью.

Возвращение было триумфальным. Солдаты первым делом поделились впечатлениями со своими друзьями. Тут же весть о случившемся,

обрастая подробностями, разлетелась по лагерю. На ужине офицеры дурашливо сторонились Германа, отодвигали тарелки и пересаживались подальше. «Пала-а-ач! — шипели друзья. — Не подходи! Сначала смой кровь с рук». Герман кисло улыбался. Есть он не мог. Странное ощущение — эмоций нет, лишь слабость и опустошённость, а кусок хлеба в рот не лезет. Напрасно он пытался убедить себя, что на бомбёжках от его рук погибло куда больше людей и — ничего, аппетит не портился.

— Ну что, поц, облажался? — придвинув тарелку с дымящейся картошкой, спрашивает Крестов.

— Да нет же. Сделал всё как надо!

— Э-э-эх, и дура же ты! Если уж решил кого убить — так убей, а не в жмурки играй! — кривится командир. — Что ты за скалой прятался, как Красная Шапочка! И вообще, подбери свои интеллигентские слюни!

Герману нечего сказать. Он берёт в руку вилку, пихает картофель в рот и с трудом глотает.

— Что, не лезет? — вмешивается в разговор присевший напротив рыжий Лях.

— Да, — сознаётся Герман.

— Привыкнешь, — соболезнует рыжий. — Я, когда своего первого пришил, день к пище не притрагивался. Только у меня случай особый.

Герман молчит, хотя ему хочется услышать про такой же, как у него, эпизод. Лях и не собирается умолкать. Слегка картавя, он продолжает:

— Снял я его ударом приклада, думал, сдох, а он меня — кулаком по лицу хрясь! А я, понимаешь, гриппую. А он мне, значит, по сопатке! Я сопли даже не вытер, хватаю штык-нож, хлебальник его рукой заткнул, и ну ему шею пилить. Стрелять-то нельзя, наши только-только на позиции выдвинулись, ждут сигнала. Вот я ему пилю, значит, глотку, а кровавые сопли ему на рожу стекают.

— Рыжий, да заткнись ты! — не выдерживает Крестов. — Дай хоть поесть!

— А ты, Крест, молчи! — огрызается рыжий, угрожающе тряся веснушками. — Ты хоть одного своими руками уложил? То-то, молчи лучше. Командовать-то всякий горазд, — и, повернувшись к Герману, продолжает. — Пилю, понимаешь, а штык тупой, как деревенский колун. Вспотел уже, «духа» соплями по глаза уделал. А он, падла, хрипит, а я, понимаешь, пилю.

— Да когда ж ты его перепилишь! — снова не выдерживает Крестов.

— Ты меня не перебивай, — свирепеет конопатый, — слушай лучше, может, в жизни пригодится. Этот хрипит, значит, а я — пилю...

Крестов забирает тарелку, уходит. К рассказчику, скребя алюминиевыми ложками по мискам, придвигаются Конюшов и Филимонов.

— ...он мне, сука, ногой в промежность ка-а-ак хряснет! У меня аж свет пожух. Я своей мордой в его падаю, а сопли — в разные стороны!

Репа с Филом в ужасе отстраняются, давясь остатками картошки.

— Тут я штык-нож перехватываю и ему в кадык — бздынь!

Слушатели прекращают есть и, борясь с позывами, застывают. Рыжий рассказчик триумфально обводит взглядом замерших «каскадёров».

— Ну, вы кушайте, кушайте... Сдох он... — заканчивает поучительный рассказ Лях. — А вот

пожрать в тот день я так и не смог. Может, пригрипповал слегка...

Средние века высоких технологий

К середине мая второй заезд «Тибета» наконец-то разжился аппаратурой. Выбор музыкальных центров, магнитофонов и колонок оказался непростым делом. В глинобитных дуканах можно было найти всё, что довело бы до инфаркта простого советского радиолюбителя или меломана. Если возникало желание приобрести аппаратуру Hi-fi класса, то его удовлетворяли в Кабуле или заказывали по каталогу у агента всех разведок Валигуля. Несчастные «каскадёры» в условиях, когда возможности превышали потребности, целыми днями спорили о достоинствах того или иного музыкального монстра. Герман, к сожалению, и здесь проявил пагубную для себя осведомлённость.

Майор Белоусов, особа, приближённая к штабу, приобрёл уже давно рекламируемый Валигулем японский музыкальный центр «Вилко». Дуканщик наплёл советскому «командон-саибу» про немыслимую кучу достоинств своего товара, доверительно прошептав на ухо, что фирма «Вилко» выпускает по контракту радиоаппаратуру преимущественно для нужд Министерства обороны США.

Герман, который тоже терзал душу выбором наиболее оптимального варианта покупки, изучал характеристики приобретаемых «Тибетом» устройств. Белоусов не без гордости вручил ему паспорт от тёмно-кремового со стальным отливом музыкального центра.

— Заметь, Гера, диапазончик какой: от 15 герц — до 25 килогерц! — вручая глянцевую инструкцию, пропел счастливый майор.

— А зачем тебе эти герцы? — бесхитростно спросил радиолюбитель. — В нашем возрасте мы и половину частот не слышим.

— Ну, это ты не слышишь, а я — слышу!

— Возможно... Я только знаю, что звуки с частотой выше 20 килогерц могут улавливать разве только кошки, собаки и летучие мыши, а ещё...

— Послушай, Галилео, ты особо не умничай, возьми лучше и прочти — тут всё написано. А насчёт этих твоих частот, так я магнитофон в подарок детям везу. Они знаешь как хорошо все колебания воспринимают: только я жену раскачаю до двух герц, как они уже бегут: «Папа, папа! Что ты с мамой делаешь?»

Герман, обложившись описаниями десятка «Соников» и «Панасоников», углубился в детальное изучение характеристик. Когда горящий нетерпением майор вернулся за буклетом, сравнительный анализ был готов. Вокруг собрались неравнодушные зеваки.

— Так вот, товарищ майор, — начал излагать результаты экспертизы Герман, — начнём с амплитудно-частотной характеристики...

— Валяй!

— Как можно заметить, на оси абсцисс имеется обратная логарифмическая градуировка, которая позволяет...

— Хоть «абасцисс» — ни хрена не понимаю...

— Дослушайте, товарищ майор. Обратная логарифмическая градуировка позволяет растянуть задний фронт спада АХЧ...

— Послушай, «Склифосовский», ты по-русски можешь?

Герман начинает нервничать и переходит на «ты».

— Витя, ты только погляди, на каком уровне децибел производитель делает отсечку.

— На каком?

— Ниже, чем у репиного «Шарпа».

Капитан Репа, уловив лишь эмоциональную составляющую последней фразы, торжествует. Майор Белоусов, напротив, хмурит брови и теребит фирменный волевой подбородок.