Страх
Шрифт:
– Перестань молоть чепуху!
– Просто бе-се-до-ва-ли. Вот и все… Как твою мать зовут?
– Софья Александровна.
– А отца?
– Павел Николаевич.
– Живы они?
– Я тебе сказал: живы.
– Поклянись жизнью их, поклянись, что не продашь меня.
Саша усмехнулся.
– Ладно. Клянусь.
Она вдруг прямо и трезво посмотрела ему в глаза:
– И я клянусь, что никогда тебя не продам. Запомни, если что с тобой случится, то это не от меня.
– Странные вещи ты говоришь, Люда.
– Я знаю, что говорю. Ты приехал неизвестно откуда, а я здесь живу,
– Кто это – Елизавета?
– Паспортистка, говорила тебе.
Она раньше не называла имени паспортистки, но какое это в конце концов имеет значение. Саша промолчал.
– Надо бы сходить к ней домой, да напоил ты меня.
– Я тебя? Разве?
– Не напоил? Ну, так налей рюмку. Утром рано, до работы к ней зайду, а то в милиции говорить неудобно.
5
Шарль выкроил время через неделю, повез Вику в «Каролину». Сам господин Эпштейн встретил их у порога, забежал вперед, подвинул мягкие кресла.
– Садитесь, господа! Сейчас Сесиль освободится, я уже ее предупредил, она ждет вас. О, для нее будет счастьем одеть такую шикарную даму, – он поклонился Вике, – сударыня, ваше присутствие здесь для нас большая честь, теперь, – он наклонился к Шарлю, понизил голос, – пожаловала госпожа Плевицкая, – он беспомощно развел руками. – Поверьте мне, я ее предупреждал, что как раз в этот час должны прийти вы с супругой. Но актриса – это актриса, знаменитость – это знаменитость, что можно сделать? Явилась, и все… Я был бессилен, мосье Шарль, поверьте мне.
«Плевицкая, Плевицкая, – думала Вика, – знакомая фамилия… Актриса Плевицкая». И наконец вспомнила. В Москве у них хранились старые дореволюционные пластинки… Варя Панина, Надежда Плевицкая. Отец как-то рассказывал, что Плевицкая бывала у них даже дома, в Староконюшенном…
– Я вам скажу больше, – начал снова Эпштейн.
Однако не успел договорить. Занавеска раздвинулась, из примерочной вышла крупная, именно по-русски крупная, рослая женщина лет пятидесяти в беличьем жакете. Круглое широкоскулое полутатарское лицо с блестящими черными глазами и большим ртом приковывало к себе внимание.
– Pardon, monsieur, pardon, madame, – кинул Эпштейн Шарлю и Вике и бросился к даме:
– О, госпожа Плевицкая. Для вас…
Вика не слушала его бормотанья. Следом за Плевицкой вышла рыжеволосая элегантная дама, о Господи, это была Силька, Сесиль Шустер. Вика не видела ее девять лет, помнила шестнадцатилетней девчонкой, но узнала сразу, может быть, потому, что ожидала ее здесь увидеть. Силька, собственной персоной… Она никогда не считалась у них красоткой: худющая, с мелкими кудряшками, но пикантная, с поразительно стройной фигурой. Когда они учились в девятом классе, начал давать свои представления мюзик-холл. Сесиль, в классе ее звали Силька, при огромном конкурсе взяли в группу «герлс», полуобнаженная, она танцевала в шеренге других герлс на авансцене. Потом был скандал: мюзик-холл прикрыли, герлс разогнали, Сесиль едва не исключили из школы, но все-таки дали закончить девятый класс, после чего Сесиль с матерью уехали во Францию.
Но и Сесиль не видела Вику девять лет, и никак не ожидала встретить ее
– Силька, это ты?
И эта русская речь, и кого-то напоминающий голос, и упорный, отдаленно-знакомый взгляд, и такое же отдаленно-знакомое лицо, и, главное, ее школьное имя – Силька, – все это вместе взятое оживило вдруг в памяти московскую жизнь. Сесиль узнала Вику. И спокойно, даже равнодушно, без всякого интереса, ответила:
– Да, Вика, это я… Какими судьбами?
– Я с мужем.
Она показала на Шарля. Шарль поклонился.
Плевицкая, услышав русскую речь, повернулась, разглядывая Вику.
– Ну что ж, Силька, – сказала Вика, – поцелуемся со встречей?
Они расцеловались.
– Боже мой, – сказала Вика, – ты совсем не изменилась.
– Я не изменилась, – ответила Сесиль, – а ты, я помню, была милая ленивая толстушка. Похорошела с тех пор, я даже тебя не сразу узнала.
– Какая трогательная встреча. – Плевицкая повернулась к Вике: – Вы давно из Москвы?
– Несколько месяцев.
Плевицкая взглянула на Шарля, перешла на французский:
– У вас очаровательная жена, мосье…
Шарль сдержанно поблагодарил ее и встал с кресла, давая понять, что их визит затянулся.
Смягчая сухость его ответа, Вика сказала:
– Мой отец профессор Марасевич. Вы бывали у нас на Староконюшенном.
Плевицкая округлила глаза, с излишним энтузиазмом подтвердила:
– Ну конечно, конечно… Господи… Староконюшенный переулок. Это ведь… на Арбате.
– Да.
– Ну еще бы, конечно… Боже мой, Арбат, Москва.
Было ясно, однако, что ни профессора Марасевича, ни их квартиры в Староконюшенном она не помнит.
Открылась дверь, в магазин вошел высокий господин, моложавый, лет тридцати пяти на вид, в посадке головы, прямой спине, походке угадывалась офицерская выправка. Перехватив взгляд Плевицкой, Вика сразу подумала, что это ее муж, и удавилась разнице в возрасте.
– Мой муж – генерал Скоблин, – представила его Плевицкая Шарлю и Вике, – подумай, Коля, эта очаровательная молодая дама только несколько месяцев как приехала из России, из Москвы.
Скоблин вежливо кивнул Шарлю и Вике, потом Эпштейну и Сесиль, взял жену под руку.
В дверях Плевицкая обернулась, поглядела на Вику:
– Вы в самом деле очень милы, деточка. Я надеюсь, мы еще встретимся и поболтаем, вспомним Москву-матушку.
Вика купила два летних платья, легкий костюм, блузку к нему.
Все это они долго выбирали с Сесиль, примеряли, несколько раз вызывали в примерочную Шарля, спрашивали его мнение, отпускали, снова просили зайти. Сесиль подкалывала булавками там, где надо было убрать, сузить, отмечала мелком, где следовало распустить, ни разу не спросила Вику о ее жизни, планах, ничего не рассказывала о себе, не шла на сближение. Конечно, Вика не бедная русская эмигрантка, муж – известный журналист, но Сесиль видит ее здесь в первый раз, и кто знает, крепок ли этот брак и не придет ли Вика через пару месяцев просить о помощи. Так что возобновлять знакомство – повода нет. Как клиентку, пожалуйста, она готова ее обслуживать, но не более того.