Страх полета
Шрифт:
Позже мы плавали в бассейне и нежились на солнце. Адриан растянулся на траве и, прищурившись, пристально смотрел в небо. Моя голова лежала на его груди, и я вдыхала теплый аромат его кожи. Неожиданно на солнце набежала небольшая тучка и начался дождь. Мы не двигались. Дождь скоро прошел, оставив на наших телах крупные капли. Я чувствовала, как под лучами вновь появившегося солнца они медленно испаряются. Паучок-косиножка полз по плечу Адриана к его волосам. Я мгновенно вскочила.
—
— Мерзкая козявка.
— Где?
— На твоем плече.
Он повернул голову, посмотрел на паучка и схватил его за ногу. Тот покачивался из стороны в сторону, разгребая лапками воздух, подобно пловцу.
— Не убивай! — попросила я.
— Мне показалось, ты его боишься.
— Верно, но я не хочу видеть, как ты его убьешь. — Я откинулась назад.
— А может, сделаем так? — проговорил он, отрывая одну ногу.
— О Боже, нет! Я ненавижу, когда так делают.
Адриан продолжал обрывать лапки паучка, как лепестки ромашки.
— Любит — не любит, — приговаривал он.
— Я ненавижуэто, — повторила я. — Пожалуйста, прекрати.
— Мне казалось, ты ненавидишь пауков.
— Я не люблю, чтобы они ползали по мне, но не могу смотреть, как их убивают. И меня тошнит при виде того, как ты калечишь его. Я не хочу смотреть. — Я поднялась и побежала к бассейну.
— Не понимаю я тебя! — крикнул мне вслед Адриан. — Почему ты так чувствительна к виду смерти?
Я нырнула в воду.
До ужина он не заговаривал со мной.
— Ты все испортила, — сказал он. — Испортила своей раздражительностью, мнительностью и повышенной чувствительностью.
— Хорошо, довези меня до Парижа, а оттуда я доберусь домой одна.
— С радостью.
— Я могла бы сказать тебе, что ты непременно заскучал бы со мной, прояви я хоть раз свое нормальное человеческое естество. Что же это за податливая женщина нужна тебе?
— Не глупи. Я хочу, чтобы ты повзрослела.
— В твоем понимании этого слова.
— В нашем понимании.
— Ты не демократ, — саркастически заметила я.
Он принялся укладывать вещи в машину, гремя шестами от палатки и прочим металлическим барахлом. На это ушло минут двадцать, за которые мы не проронили ни слова. Наконец он уселся в машину.
— По-моему, тебе абсолютно наплевать, что я хорошо относилась к тебе и из-за этого поломала свою жизнь.
— Ты делала это не для меня, — ответил он. — Это было твоим искуплением.
— Я никогда бы так не поступила, если бы не чувство к тебе, очень сильное чувство. — И затем с содроганием, волной накатившем на меня, я вспомнила, как меня страстно тянуло к нему в Вене. Дрожь в коленях. Чувство пустоты в желудке. Рвущееся сердце. Учащенное дыхание. Все то, что он вызвал во
— Мужчина под кроватью никогда не станет мужчиной на кровати, — заметила я. — Или — или. Как только мужчина перебирается наверх, он более не тот, кого ты так желаешь.
— О чем, черт возьми, ты говоришь?
— О моей теории секса нараспашку, — сказала я и объяснила ему ее как можно доходчивее.
— Выходит, я разочаровал тебя? — спросил он, обняв меня и пригибая все ниже и ниже, пока моя голова не коснулась его колен, и я не вдохнула запах его давно не стиранных брюк.
— Давай выйдем из машины, — предложила я.
Мы вышли и сели под дерево. Голова моя лежала у него на коленях. Я стала бесцельно забавляться с его ширинкой, наполовину расстегнула ее и дотронулась до его мягкого пениса.
— Он маленький, — сказал Адриан.
Я поглядела на Адриана, на его зелено-золотистые глаза, светлые волосы надо лбом, морщинки от смеха в уголках рта, загорелые скулы. Мне он все еще казался красивым. Я с грустью отметила, что когда-то хотела его, и едва не расплакалась, потому что это осталось в прошлом. Мы поцеловались долгим поцелуем, его язык ошеломляюще двигался в моем рту. Но независимо от длительности поцелуя его пенис по-прежнему оставался мягким.
Он улыбнулся своей лучезарной улыбкой; засмеялась и я. Я знала, он всегда таился от меня. Я поняла, что никогда не обладала им полностью, и это придавало ему еще больше очарования. Я напишу о нем, буду говорить о нем, помнить его, но никогда не буду с ним. Недосягаемый человек.
Вместе мы доехали до Парижа. Я настаивала, что хочу вернуться домой, а Адриан пытался убедить меня остаться. Теперь он боялся оказаться без моей преданности. Он понимал, что я отдаляюсь. Он чувствовал, что я уже заношу его в свой дневник для будущего использования. По мере приближения к окраинам Парижа мы смогли различить надписи под пролетом моста скоростного шоссе. Одна из них гласила:
Женщины! Освободимся!
Соблазненная и покинутая
Я думаю, избирательное право ничего не значит для женщин. Мы должны вооружиться.
Снова Париж.
Мы прибываем, завернутые в дорожную пыль. Два переселенца Джона Стейнбека, два пыльных водевильных персонажа Колетт.
Писать на обочине представляется прелестным только в руссоистских теориях, а в жизни после этого вся промежность липкая. Одно из неудобств быть женщиной заключается в том, что все время приходится писать в свои туфли. Или на них.