Страх полета
Шрифт:
Какое-то время мы просидели, не говоря ни слова. Адриан пытался вести машину, но дело не ладилось, а я сидела молча, раздираемая на части. Хочу ли я быть только домохозяйкой, которая пишет в свободное время? И это моя судьба? Или мне броситься на поиски приключений, что и предлагается? Хочу ли я прожить свою жизнь, как лгунья и лицемерка? Хочу ли я хоть раз воплотить мои фантазии в жизнь, ну хоть раз?
— Ну а если я изменю свое мнение? — спросила я.
— Слишком поздно. Ты уже все разрушила. «Что
— Тяжелый ты человек, однако. Один миг колебания — и ты готов отказаться от меня. Ты требуешь, чтобы я бросила все — устоявшийся образ жизни, мужа, работу — и без малейших колебаний помчалась с тобой по Европе, следуя каким-то полувыдуманным лаингианским идеям о богатом жизненном опыте и приключениях. Если бы, по меньшей мере, ты любил меня…
— Не надо мешать это понятие со всем остальным. Дело в твоей трусости и нерешительности, причем здесь любовь?
— При всем.
— Чушь. Ты говоришь любовь — а подразумеваешь защиту и безопасность. Ну, положим, безопасности как таковой не существует. Даже если ты вернешься домой со своим смирным и покладистым муженьком — никто не гарантирует, что ты не отдашь концы на следующий же день от сердечного приступа, или твой муженек не увлечется кем-нибудь на стороне, или, попросту, не перестанет тебя любить. Как можно заглянуть в будущее? Ты можешь предсказать судьбу? Почему ты думаешь, что безопасность столь безопасна? Уж если в чем и можно быть уверенным, так это в том, что если ты упустишь эту возможность, то она снова не представится. Только смерть определена и закончена, как ты сказала вчера.
— Я и не думала, что ты слушаешь.
— Много ты об этом знаешь.
Он вцепился в руль.
— Адриан, ты прав, рассуждая обо всем, кроме любви. Любовь есть любовь. Это значит, что Беннет меня любит, а ты нет.
— Ну, а ты кого любишь? Ты когда-нибудь задумывалась об этом? Или все эти вопросы предназначаются для манипуляций с теми, кого ты намерена эксплуатировать? Все это — вопросы для тех, кто даеттебе больше? Или, говоря образно, это вопрос денег?
— Чушь.
— Неужели? Иногда я думаю, что все упирается в то, что я беден, хочу писать книги и не хочу заниматься этой проклятой практикой, в отличие от твоих американскихврачей.
— А, понимаю: твоя поэтическая свобода и безопасность привлекает мой буржуазный снобизм, как противоположность! Кроме шуток, мне нравится твоя бедность. Между прочим, если бы ты шел по стопам Ронни Лоинга, ты бы не был беден. А ты пойдешь далеко, мой мальчик. Впрочем, как и все психопаты… ты где-нибудь видел нуждающегося психопата?
—
— Мы с ним обасогласились с тем, что ты — психопат.
— Мы, мы, мы — дурацкое обобщающее «мы». Мы — ужасно уютный и мудрый признак супружества, узаконенного всеми инстанциями. Эдакий собирательный образ. Но, интересно, как это «мы» влияет на творческие способности? Может быть, этот затхлый уют выхолащивает начисто любой талант? Может быть, наступило самое время изменить жизнь?
— Ты — Яго. Или змей, вползший в Эдем.
— Ну, если ты живешь в раю — я благодарю Господа, что никогда там не окажусь.
— Теперь я вернусь назад, вернее обратно.
— Куда обратно?
— В рай, к моей маленькой, уютной семейной рутине, к моему обобщающему «мы», к моей бюргерской тупости. Все это необходимо мне, как почва под ногами.
— Точно так же, я необходим тебе, как почва под ногами, когда ты заскучаешь с Беннетом.
— Стоп — ты же сам сказал — это прошло.
— И все же это так.
— Так вот: отвези меня назад в гостиницу. Беннет скоро вернется. Я не хочу снова опаздывать. Сейчас он слушает доклады об агрессии в больших коллективах. Это может навести его на мысль.
— Мы маленький коллектив, к счастью.
— Верно; но чем черт не шутит?
— Тебе действительно нравится, как он забивает тебе голову всякой чушью — правда? Только тогда ты чувствуешь себя великомученицей в полном смысле слова.
— Возможно.
Моя уступчивость приводила Адриана в бешенство.
— Слушай — мы можем здорово повеселиться — ты, я и Беннет. Мы можем путешествовать по континенту нашим семейным трио.
— Для меня здорово, но тебе предстоит убедить его в этом. А это непросто. Он ведь доктор-буржуа, женившийся на маленькой домашней хозяйке, которая пишет в свободное время. В нем нет того размаха и простора, как в тебе. А теперь, пожалуйста, отвези меня домой.
Наконец он совладал с машиной. Мы проделали хорошо знакомый путь через запутанные переулочки Вены, сворачивая на каждом перекрестке.
Минут через десять у нас поднялось настроение. Мы снова хохотали и прониклись взаимной симпатией, без тени раздражения. Конечно, это не может длиться вечно, но этот миг прекрасен и стоит многого. Адриан затормозил и потянулся поцеловать меня. Мы оба были опьянены внезапным подъемом чувств.
— А что, ты можешь не возвращаться — мы проведем эту ночь вместе.
Я спорила сама с собой. Кто же я — неужели трусливая домашняя хозяйка?
— О'кей, — ответила я (и тут же пожалела об этом). Но, если рассуждать здраво, что может изменить одна ночь? Потом я вернусь в Нью-Йорк с Беннетом.