Стожары
Шрифт:
— Совсем здоров, Андрей Иваныч.
— Вот и ладно. Сейчас болеть не время. Я как раз добрые новости из района привез. Где там Захар Митрич? Позовите его, ребята!
Но старик и без того спешил к учителю.
Андрей Иваныч протянул ему газету:
— Читайте, Захар Митрич, что о Стожарах пишут.
Санька заглянул деду через плечо.
Районная газета «Ленинский путь» горячо поддерживала патриотическое начинание колхоза в Стожарах — поднять Старую Пустошь и расширить посевную площадь. Она призывала другие колхозы подхватить
— В запевалы, значит, выходим, — повеселел Захар. — Весь район всколыхнули.
— И еще порадую, Захар Митрич, — сказал учитель: — я там, в районе, «коншаковку» нашу показывал. Заинтересовались люди. Судя по всему, придется этот сорт не только для себя размножать, а для всего района.
— Давно бы Стожарам так жить! — Захар покосился на ребят, потом на грядку с клубникой: — Чего ж ягоды не собираете? Переспеют. Вы бы ее того… Да и Андрея Иваныча угостить не грех.
— Пойду Катерине Васильевне новость сообщу, — сказал учитель и позвал с собой Саньку.
Они направились в поле.
Андрей Иваныч задумчиво смотрел по сторонам, потом остановился:
— Смотри вперед, Саня, — вон туда, где Старая Пустошь. Представь, что там будет через несколько лет, Хлеба стеною стоят, высокие, густые и с таким удивительным колосом, что все, кто ни проходит мимо, останавливаются и спрашивают: «Что это за пшеница такая диковинная?» — «А это «коншаковка», — отвечают людям и рассказывают, как и откуда появилась на земле эта пшеница. Смекаешь, Саня?
— Смекаю, Андрей Иваныч, — прошептал мальчик.
— А теперь сюда посмотри. — Учитель показал на деревню с ее разномастными избами, крытыми дранью и соломой, на приземистые землянки, обложенные дерном. — Здесь наши Стожары раскинулись. Новые дома с широкими окнами, электрический свет повсюду, сады кругом, тротуары на улицах. Вон там на пригорке свой клуб, театр, там почта, радиоузел. И живет в этом новом селе Александр Коншаков, мастер высоких урожаев, бригадир или агротехник… как ему будет угодно. Бороды у него еще нет, но человек он в селе уважаемый, старики с ним за руку здороваются, из города к нему ученые приезжают, по радио о его работе по всей стране рассказывают.
— Что вы, Андрей Иваныч! — смутился мальчик. — Очень уж высоко поднимаете.
— А ты высоко не хочешь? Предпочитаешь пониже? — Учитель пристально посмотрел на Саньку. — А вот мать твоя большие дела начинает, не страшится. Чем же ты думаешь заняться?
Санька потупился и, сняв пилотку, долго тер рукавом алую эмалевую звездочку.
— Еще не решил? А я вот для тебя подыскал работу.
— Подыскали?
— Самую пока неотложную. Учиться будешь. В седьмой класс пойдешь.
— Андрей Иваныч!.. — задохнулся Санька.
— Спокойно, Саня. — Учитель положил
— Тимка?!
— Он. И Маша с Федей все знают. Но ты не сердись на них. Они должны были так поступить. Я теперь понимаю, почему ты ушел из школы: думал матери помочь. А вышло наоборот. Обидел ты ее. Она хочет, чтобы все кругом было, как при Егоре Платоныче. Чтобы никто его мечту-думу не забыл. И тебя она хочет видеть таким же, как при отце: добрым сыном, хорошим учеником в школе, первым человеком на селе в будущем. А ты вроде сам себе крылья подбил, школу бросил…
— Андрей Иваныч, — признался Санька, — у меня же с математикой неладно.
— Знаю, запустил. Остановить было некому. Но это дело поправимое. Федя Черкашин побольше твоего горя хлебнул, а школу не забывает. Мне твой характер, Саня, известен: возьмешься — нагонишь. Сейчас с отстающими по математике занимается Надежда Петровна. Будешь ходить к ней. Нужно — и я помогу.
Учитель заметил поднимающуюся по тропинке Катерину Коншакову, пошел ей навстречу. Санька остался один.
Медлительные сизые волны бесконечной чередой плыли по пшеничному полю.
Вдали голубели квадраты овса, зеленела картофельная ботва. Усатые колосья, склонившиеся над дорогой, щекотали Саньке руки; отцветшие травы роняли на землю свои семена.
Пышное белое облако, закрывшее солнце, как стрелами, было пронизано его лучами.
Вот она, родная земля! Здесь жил его отец, сейчас трудится мать. И разве есть для Саньки что-нибудь дороже этих мест!
Высоко в небе парила какая-то птица — не то коршун, не то ястреб. Санька долго следил за ее сильным полетом.
Он подошел к высокому берегу реки. Плотная волна ветра ударила Саньке в грудь, отшатнула назад, обдала смешанным запахом сена, речной осоки, парного молока.
И мальчику вдруг захотелось помериться силой и с ветром, и с рекой, и еще невесть с чем. Он поднял с земли плоский голыш-камень, разбежался и ловко, как умеет только мальчишка, метнул его навстречу ветру. Камень, описав дугу, упал за рекой.
Маша с Федей стояли у черной неподвижной речной заводи и доставали желтые кувшинки и белые лилии.
Вся заводь была в мелких кружочках: то стрекоза ударит крылом по воде, то проплывет малек, то упадет семечко с дерева.
Санька прыгнул с обрыва вниз и, увлекая за собой сыпучий песок, очутился у самой воды.
— Хотите, цветов нарву? — крикнул он.
— И побольше, Саня! — обрадовалась Маша, зная, что никто, кроме него, так ловко не умеет доставать кувшинки и лилии из самых глубоких заводей.
Санька срезал длинную, как удочка, палку и расщепил ее на конце. Затем погрузил палку в прозрачную воду, захватив в расщеп стебель лилии, повел в сторону, подсек, и белый цветок, как плотица, упал на траву. Затем второй, третий… За лилиями пошли кувшинки. Маша едва успевала собирать цветы.