Стоп-кран
Шрифт:
Тут я с любовью перевёл взгляд на новенький аппарат Panasonic KX-T2315, который выправил себе вместо бывалого польского телефона RWT, таки разбитого моей одноклассницей Машкой. Конечно же, об мою голову, которая, к удивлению, оказалась крепче.
– Хорошо, – сдался Костя, потеряв интерес к бесплодной беседе с этим непроходимым дундуком, то есть со мной. – Время покажет.
На следующий день, в годовщину завершения строительства здания Пентагона 19 , мы с Костей отправились по разведанному накануне
19
15 января 1943 г.
Грузчики заносят коробки через задний подъезд и формируют из них кривую неряшливую фортецию. Я присмотрелся: видики Funai. Подмигнул Косте. Не зря приехали.
Утратившая красную ковровую дорожку, заплёванная бетонная лестница равнодушно заканчивается на втором этаже, где подчёркнутые широкими откосами массивные дубовые двери ведут в языческое капище: приёмную и персональный кабинет секретаря райкома.
На левую створку двери намертво прибита вычурная табличка зеркального стекла с нелепым текстом, нанесённым золотой амальгамой: «Волгоградский районный комитет ВЛКСМ г. Москвы. Молодёжное объединение Неон».
– Не он? – недоверчиво переспросил я.
– Не я, – открестился Костя.
– Тогда кто?
И тут на нас распахивается тяжеленная дубовая дверь. Да так, словно её выпнуло взрывной волной. Разве что не слетела с петель. Из дверного проёма вываливается чисто выбритый и благоухающий дорогим одеколоном молодой человек с серыми глазами и в сером же костюме шикарного покроя, каждая ниточка которого орала, что она «лоро пьяна». Всё бы ничего, но галстук съехал в сторону, браслет золотых часов расстёгнут и те норовят слететь с запястья, одного штиблета нет, зенки блуждают по холлу поверх наших голов. Наконец резкость навелась на нас.
– О! Ребята!
– Привет.
– Молодцы, что пришли. Нам нужны идейные комсомольцы.
– Наслышаны.
– За… Заходите. Я вот до камеруна добреду пока.
– А где ботинок?
– Ботинок? – удивился серый молодой человек. – Действительно! Где ботинок? Эльвира!
На крик из проёма двери высунулась хищноватая крашеная блонда в строгом габардиновом костюме. Лишь одна пикантная деталь выдавала after hours: юбка была излишне вольно подтянута к талии, засветив даже не сами чулки, а лишь идею, что они там есть.
– Элечка, я утратил ботинок. Найди его, милая, пжаста.
– Не грусти, лапусик, – отозвалась Эльвира и исчезла.
Костя торжествующе посмотрел на меня: ну, типа, ты всё понял? Мы вступили в роскошные чертоги, отделанные массивными дубовыми панелями. Стол хозяйки приёмной был завален косметикой, еженедельниками, глянцевыми журналами и многочисленной канцелярией.
Чёрный кожаный диван напротив оккупирован вольготно разместившимся молодым человеком, на этот раз брюнетом с закатившимися карими глазами. Его пиджак и галстук отсутствовали, зато штиблеты были на месте. То есть не совсем на месте. По правде сказать, вместо того, чтобы утверждать ноги их владельца на пышном ковре, штиблеты безалаберно водрузились на спинку дивана, венчая собой чёрный носок на правой ноге и серый – на левой. А может, наоборот. К счастью, обе брючины были одинаковыми и сходились в единую подбрюшную зону, окаймлённую скрипучим кожаным ремнём.
Ещё один экс-комсомольский персонаж с особым барским изяществом опёрся о подоконник и созерцал сереющую в ранних сумерках улицу. Его фигура была художественно вставлена в рамку из буйно разросшихся алоэ и каланхоэ.
В помещении находились два дополнительных письменных стола, но они были безнадёжно погребены под ворохом разнокалиберных коробок, громко выкрикивающих свои имена: бренды и логотипы. На английском, японском и корейском, немецком и французском.
«Образцы товаров», – смекнули мы с Костей, и наши глаза предательски заблестели.
Полуразутый товарищ вернулся из «камеруна», обвёл удовлетворённым взглядом вотчину и жестом пригласил следовать за ним. За первой дверью, открывшейся на нас, пряталась вторая, распахивающаяся наружу. Суём любопытные жала. Да-а! Неплохая каморка! Достойная папы Цезаря или мамаши Клеопатры. Т-образный то ли стол, то ли перекрёсток двух Новых Арбатов покорно терпел на себе опрокинутые стаканы, пустые бутылки, обглоданные закуски, лужи и скомканные салфетки, дымящиеся пепельницы и разбросанные фотокарточки с теми же пьяными рожами, запечатлёнными на фотоплёнку в некую прошлую пятницу.
Четыре стула отодвинуты, пятый валяется на боку. На других, в позах, как накрыло, застыли колоритные фигуры новых предприимчивых хозяев этой говённой планиды, вот прямо тут, в пьяном угаре и на нетрезвом ходу синхронизирующиеся с актуальными правилами игры перестраиваемой экономики.
В довершение картины одна портьера оказалась сорванной, обнажив засиженную мухами фрамугу. Откинутое стекло само лоснилось жиром многолетней грязи. Оттого из вельможного кабинета сирь потрёпанной ветрами антропосферы не мозолила глаз. А раз так, то нет и никакого стимула делать мир лучше, достаточно, чтобы хорошо было самому вельможе.
– Ну, давайте знакомиться. Вот моя визитная карточка.
«Серов Аристофан Абдулович, – читаем с Костей в четыре глаза, – генеральный директор». То, что надо!
– У нас тут день рождения одного ответственного товарища… – помялся директор. – Виски будете?
– Будем, – кивнули мы, но, увлечённые последующей беседой, напиток так и не пригубили.
– Наша работа поставлена чётко. Мы завозим товар. Идейные комсомольцы берут его на реализацию. Продал – не продал, меня не колышит. Не умеешь продавать – не берись вообще. Тридцатого числа будь любезен.