Сто лет пути
Шрифт:
Шаховской улыбнулся — ничего его не тянуло в мизантропию!.. У него уже несколько дней было прекрасное настроение.
Воспоследовала процедура с заказом пропуска, ожиданием его, предъявлением оного, поиском паспорта, сличением физиономии в паспорте с подлинной профессорской физиономией и проезжанием его портфеля через просвечивающий аппарат. Ворошилов терпеливо ждал.
В кабинете, заваленном бумагами так, что казалось, если открыть дверь пошире, бумажная волна выплеснется в коридор и листы полетят во все стороны, как после налета белогвардейцев на штаб Чапаева, Ворошилов
— Дело вот в чем, Петр Валерианович. Мне нужно знать, чем конкретно в последнее время занимался депутат Бурлаков.
— Тю! Это который? Из комитета по культуре?
— В его ведении находятся музеи, но что это конкретно означает, я не знаю.
— Так и я не знаю, откуда?..
— Какие у него были дела в музее на Воздвиженке, вот самый главный вопрос.
Ворошилов помолчал.
— Это вы за расследование убийства принялись, Дмитрий Иванович? Не только в исторической части, но и в современной, что ли?..
— Я просто хочу помочь.
— А с какого боку там Бурлаков?
— Он несколько раз приезжал к директору и в день его убийства тоже там был. И пока непонятно, зачем. — Шаховской запнулся. — Когда я его об этом спросил, разговаривать со мной он не стал. А если идти официальным путем, сами понимаете, на это очень много времени потребуется.
— Да, — согласился Ворошилов, — это точно.
— Вы не можете разузнать, Петр Валерианович?
Ворошилов засмеялся и уронил очки.
— Так ведь я не ясновидящий! Шапки-невидимки у меня нету, через стены тоже не хожу. Как же я узнаю?
— Да вам наверняка и так все известно, — негромко сказал Дмитрий Иванович. — А мне больше помощи попросить не у кого.
— Известно! — фыркнул Ворошилов и поправил на столе бумажный холм. За его спиной на стене взблескивал маятник в старинных часах, и это движение мешало Шаховскому. — Мне, конечно, многое известно, Дмитрий Иванович, но тут, насколько я понимаю, дело довольно тонкое и… как бы это помягче… уж больно криминальное.
Шаховской кивнул. Ворошилов порассматривал свои очки так и эдак, почесал за ухом, а потом спросил:
— Куда это вы смотрите?
— А?.. А, на часы.
Ворошилов повернулся и тоже посмотрел.
— Надо бы их завести. Из дома принес, сделаны на немецком часовом заводе в тысяча восемьсот девяносто втором году. Семейная реликвия. В квартире с ними сожительствовать невозможно, бьют каждые полчаса, а здесь я привык, знаете ли.
Он еще посмотрел на часы — с удовольствием, а потом оборотился к Дмитрию Ивановичу без всякого удовольствия.
— А письма? Помните, вы рассказывали про письма, которые на месте преступления нашли? Что-нибудь прояснилось?
— Пока почти ничего.
— Давайте я вам лучше в этой части помогу, — предложил Ворошилов, как-то особенно выделив «часть», в какой он может помочь. — Подключу архивистов. Хотите, аналитическое управление?.. Они ребята дотошные, чего-нибудь да разыщут. А депутаты не по моей части.
— Не станете помогать? — уточнил Шаховской на всякий случай, хотя и так все было ясно.
Ворошилов уставился на него, сделав физиономию учтивой, а глаза плоскими.
— Тогда прошу прощения, Петр Валерианович.
— Да бог с вами, за что же? Вопрос-ответ, ничего особенного.
Несолоно хлебавши Шаховской вернулся в университет, кое-как прочитал две лекции, долго сидел на кафедре за шкафом, перебирая заготовленные Борей материалы и пытаясь извлечь из них хоть что-то. Потом были семинары, и они тоже дались профессору с трудом. Он знал за собой такое — начав думать о том, что его на самом деле интересовало, он совершенно выключался из жизни сиюминутной, привычной. Мать всегда говорила, что он не заметит конца света, если о чем-нибудь всерьез задумается, и это истинная правда. Никакого конца света сегодня не планировалось, но и семинары, и лекции профессор провел скучно, серо. В общем, обыкновенно. А студенты терпеть не могут обыкновенности, это уж Дмитрию Ивановичу было отлично известно!..
…Почему Шаховской — тот Шаховской — ни с того ни с сего заговорил в Думе о поездке министра финансов Коковцова в Париж? Ни до, ни после секретаря Первой Думы финансовые вопросы не интересовали, хотя выступал он много и часто?.. И что означает примирение министров — внутренних дел и юстиции, если оно на самом деле состоялось? В письме Щегловитова упоминается Столыпин!.. На чем они могли сойтись, ведь у них на самом деле были очень разные взгляды на усмирение бунта и революции?..
Нужно разыскать воспоминания Коковцова, Шаховской точно знал, что тот много писал в эмиграции, и изучить внимательно, нет ли у него упоминаний о том самом дне в Думе, когда князь Шаховской вдруг предложил отсрочить его отъезд.
«Воспоминания Коковцова», — написал на бумажке Дмитрий Иванович.
…Вчера вечером Варвара сказала ему: «Звоните, Дима!», зевнула до слез, смутилась и засмеялась — расстались они поздно. Она жила в старом неухоженном доме на Мясницкой, подъезд облупленный, страшный, в струпьях облезшей зеленой краски. «В центре полно таких домов, — сказала Варвара, когда в подъезде он стал оглядываться по сторонам, — ну, которые еще не успели купить и продать за бешеные миллионы, а жителей выселить в Дегунино Восточное!»
Дмитрий Иванович потом долго думал — почему в Восточное?..
…Этот дом на Мясницкой с одиноким фонарем перед ободранной коричневой дверью понравился ему гораздо больше того, ухоженного и богатого, в котором обитали прекрасная Милана и ее вышколенная сторожиха. Там все было… придуманное, ненастоящее, выставленное напоказ, а здесь все наоборот. И дело не в том, что Шаховскому запустение и неухоженность нравились больше красоты и шика, а в том, что красоту и шик всякий понимает по-своему. Ему нравилось, что в доме на Мясницкой Варвара выросла, ходила по этой улице в школу — «во-о-он там, видите, наша школа, а дальше музыкальная!» — а под Новый год в «Детский мир», он же рядом, только площадь перейти.