Стилист
Шрифт:
— Пока нет, но могут появиться, — с улыбкой, явно не контрастирующей с выражением прозрачно — голубых глаз, повернулся в мою сторону капитан госбезопасности. — То, что вы устроили выволочку Тарковскому, отнюдь не закрывает вам доступ в мир высокого и не очень искусства. А уж мы со своей стороны окажет вам всяческое содействие. Поверьте, наши возможности достаточно велики.
— Вы и про Тарковского знаете, — хмыкнул я, качнув головой. — Хотя что это я глупые вопросы задаю, у вас же везде глаза и уши.
— К сожалению, пока ещё не везде, но мы стараемся. А вы бы могли стать ещё одним нашим человеком в этой неблагонадёжной среде. К тому же
А хороший парикмахер никому не нужен на хер, всплыла в голове старая шутка.
— Мягко стелете, Иннокентий Павлович. А если я откажусь с вами сотрудничать?
— Алексей Михайлович, вы показались мне не самым глупым человеком, не хотелось бы разочаровываться в ваших умственных способностях. Вы же не хотите стать объектом пристального внимания со стороны ОБХСС? Поверьте, ваши коллеги первыми же донесут о том, что вы «левачите». И, кстати, кое — то кто уже проинформировал об этом соответствующие органы, а также о том, что в «Чародейку» вы попали благодаря личным связям.
Надо же, какая настойчивая эта Таня, подумал я, мысленно желая этой мерзкой толстухе тупых ножниц и кривых рук. Между тем мой мозг заработал на полную катушку. Перспективы моего отказа капитан обрисовал в паре фраз довольно доходчиво. В лучшем случае отделаюсь условным сроком, увольнением из «Чародейки» и возможной высылкой на периферию. Отправят в какой — нибудь Мухосранск, и буду там до пенсии местных бабок перекрашивать в Мальвин. А как же мои планы по спасению страны? Я вроде бы собирался как — то пролезть поближе к верхним эшелонам власти, используя все возможные способы, а из условного Мухосранска сделать это будет крайне затруднительно. И в итоге моё влияние на историю окажется практически нулевым, повторятся и Афганистан, и развал СССР, и отмороженные братки, один из которых признался в убийстве моего отца. А тут, получается, у меня уже появится свой человек в Конторе, кто знает, вдруг получится не только им меня, но и мне их использовать.
— Хорошо, предположим, я соглашусь. Что мне придётся делать?
— Ничего особенного. Будете на такого рода мероприятиях, как у Брик и Катаняна, запоминать, кто и о чём говорит, и сообщать мне. Телефон для связи я вам продиктую, постарайтесь его запомнить, он простой. Естественно, нас в первую очередь интересуют разговоры, критикующие советский строй, ну и в целом негативные проявления в творческой среде. Только постарайтесь, чтобы больше ситуация, как с Тарковским, не повторялась. Иначе вы и впрямь окажетесь нежеланным гостем на таких встречах. Можете даже изобразить слегка диссидентствующего персонажа. Заодно можете проверить реакцию окружающих, кто каких взглядов придерживается. Побудете, скажем так, лакмусовой бумажкой. Ну так что? Я вас не тороплю, Алексей Михайлович, не требую ответа прямо сейчас, и если вы откажетесь, попрошу о нашем разговоре забыть. Однако вам придётся помнить о такой организации, как Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности.
Я снова вперился взглядом в рыбку, раскачиваясь, та словно намекала мне: «И чего ты думаешь, чудо в перьях, у тебя что, много вариантов?» Мысленно про себя вздохнул и, не поворачиваясь к собеседнику, произнёс:
— Надеюсь, никаких документов подписывать не надо?
— Не надо, достаточно вашего устного согласия. Я так понимаю, вы не отказываетесь от моего предложения? Прекрасно, я не сомневался в вашем здравомыслии. Напоминаю,
— Хм, по мне так лучше Мастер.
— Почему Мастер?
— Потому что я в трудовой книжке записан как женский мастер. А Парикмахер звучит как — то…
— Понятно, ничего не имею против, Мастеров у нас пока не было. Я же для вас просто Иннокентий Павлович… Так, мы практически приехали, я вас высажу здесь, а дальше уже пешочком. И запомните номер, по которому будете мне звонить…
Всю ночь я ворочался на неудобной, скрипевшей пружинами общаговской койке, переваривая свой разговор с комитетчиком. То и дело задавался вопросом, не зря ли я согласился с ним сотрудничать, и столько же раз и отвечал — не зря. Может быть, таким образом я просто себя успокаивал, но, в конце концов, мне ли не знать, сколько дерьма плавает в реке под названием БОГЕМА, где инакомыслие читается чуть ли не признаком хорошего тона. При этом тот же Аксёнов не стесняется жить на предоставленной ему Союзом писателей даче в Переделкино.
Уснув под утро, я едва не проспал подъем на работу, хорошо, соседка постучала в дверь, узнать, чего это я всё не появляюсь, не приболел ли часом. Не успев позавтракать, я поймал частника и всё же успел к утренней планёрке. Наверное, из — за этой гонки, плавно перетекшей в рабочий процесс, вчерашние события уже не воспринимались в столь трагическом свете. К тому же звонок из редакции «Работницы» от Лиды Орловой приподнял настроение. Капитан не соврал, моя колонка и впрямь появится в следующем номере самого тиражного журнала страны.
— По гонорарам я вам позвоню попозже, — предупредила Лидия Витальевна, прежде чем положить трубку.
В обеденный перерыв к нашей компании с Настей Кузнецовой и Наташей Анисимовой присоединилась Оля Куприянова из культмассового сектора.
— Бестужев, ты не забыл, что выступаешь на концерте по случаю Международного женского дня?
— Оленька, как же я могу забыть о таком важном событии, как Международный женский день и концерт, посвящённый столь важному событию?!
— Ой, ну не ёрничай, Бестужев, тебе это не идёт. Короче, ты у нас собирался на гитаре что — то сыграть. С инструментом определился?
— Честно говоря, нет. В общежитии у людей просить — так там дрова натуральные.
— Будет тебе хорошая гитара, — пообещала Оля. — Но чтобы не подвёл «Чародейку», смотри у меня.
И ведь правда достала, уже через день принесла на работу в дерматиновом чехле вполне приличную «луначарку». На ленинградских гитарах играть мне не доводилось, однако о том, что это было лучшее, что выпускалось в Союзе, слышал не раз. Взял несколько аккордов, подтянул четвёртую струну, сыграл короткий блюзовый фрагмент, оценивая звучание. Да, это, конечно, не оставленная в прежней моей квартире — студии «Antonio Sanchez S—1005», однако на фоне того, на чём в СССР играли сейчас, гитара звучала вполне прилично.
— Ну как? — с надеждой в глазах поинтересовалась Оля. — Муж, между прочим, у знакомого еле выпросил на неделю, так что ты с ней поаккуратнее. После концерта я у тебя её заберу, а пока у тебя почти неделя на репетиции.
— Звучит более — менее, сойдёт. А когда у нас концерт, говоришь? 6 Марта в 18.00? Хорошо, что не 7—го, на этот день ко мне записаны очень важные клиенты. Правда, я работаю во вторую смену.
— Ничего, по такому случаю мы тебя отпросим, думаю, Антонина возражать не будет.