Стилист
Шрифт:
— Серёжа — увлекающийся человек, не важно, мужчина или женщина являются объектом его страсти, но сажать за однополую связь… Простите, но это дикость и варварство! — возмущалась Брик.
Все кивали, и я почувствовал себя на какое — то мгновение в светской полулиберальной тусовке XXI века. Казаков завёл песню про несчастных советских евреев, Мамлеев вспомнил введённые в Чехословакию танки, потом он же поднял тему с недавней высылкой Солженицына из СССР, так что отдельные гости следующие четверть часа горячо обсуждали «бездушное отношение советских властей к свободомыслящим литераторам».
Затем Окуджава под семиструнную гитару душевно исполнил недавно сочинённую «Проводы
В своё время я пересмотрел самые его известные фильмы, причем какие — то ещё в детстве, а затем уже в сознательном возрасте, дабы понять скрытый посыл и блеснуть своим мнением на очередной богемной тусовке. Увы, сколько я Тарковского не пересматривал — раз от раза во мне лишь крепло мнение, что режиссёр снимал всё это либо для себя самого, либо для очень узкого круга таких же «просветлённых». И, в третий или четвёртый раз пересматривая «Солярис», я всё более и более соглашался с Лемом — чьё произведение, между прочим, я прочитал запоем ещё пацаном в интернате — в его несогласии с режиссёрскими решениями. Культурный код режиссёра витал в какой — то параллельной вселенной.
Между тем Андрей Арсеньевич с вроде бы деланным равнодушием начал рассказывать о грядущих съёмках в Италии.
— С Сашей Мишариным мы написали сценарий под названием «Белый, белый день». Это будет моя автобиография, поданная в виде сновидений, съёмками моей матери и стихами отца за кадром. Мы хотели снимать ещё в 69—м, но Романов был категорически против. Только когда в кресло председателя Госкино СССР сел Ермаш, дело сдвинулось с мёртвой точки, хотя и Филипп Тимофеевич тот ещё жук. Впрочем, мы время зря не теряли, успели снять «Солярис», а Саша, кстати, сыграл там председателя комиссии.
Арагон на вполне сносном русском заявил, что видел «Солярис» на одном из закрытых показов в Париже и, по его мнению, это шедевр мирового уровня.
— Ну, не все так думают, — усмехнулся явно польщённый Тарковский, давя в пепельнице окурок. — К сожалению, население нашей страны в подавляющей массе своей мыслит слишком приземлёнными категориями, и просто неспособно переварить смысл моих работ. Плебсу что нужно? Правильно, хлеба и зрелищ. А мои фильмы — это не зрелище, они заставляют думать и сопереживать, выворачивая человека наизнанку.
Следующие минут десять прошли в обсуждении творчества Тарковского. Я уже, если честно, устал дышать дымом и мысленно порывался уйти, схватив Лену в охапку. Вся эта богема начала меня слегка раздражать своим высокомерием
— А почему ваш протеже, Беллочка, всё молчит? — обратилась к Ахмадулиной хозяйка квартиры. — Есть у него своё мнение по творчеству Андрея?
— Он вряд ли смотрел эти фильмы, — начала было объяснять Лена.
Я положил ладонь на её запястье, призывая к молчанию.
— Почему же, кое — что я успел посмотреть, и сделал для себя некоторые выводы. То, что вы снимаете и снимете, Андрей Арсеньевич — это, простите за выражение, деньги на ветер. Советские люди не для того платят налоги, чтобы с их отчислений снимали кино для кучки избранных, да и то те в основном только делают вид, что что — то понимают в той галиматье, что вы снимаете. Если «Андрея Рублёва» ещё можно как — то переварить, то, например, «Солярис» можно было снять намного интереснее, если бы придерживались оригинальной трактовки Станислава Лема. Вы же сподобились на какое — то занудное морализаторство в камерной обстановке. Лем, создавая свой роман, писал совсем о другом.
— И о чём же? — прищурившись, сквозь зубы поинтересовался Тарковский.
— Вы хотели показать, что космос очень противен и неприятен, а вот на
— Как вы вообще можете сравнивать поделки Гайдая и творчество Тарковского!
Это неожиданно подала голос всё время молчавшая Ахмадулина. Из её уст фраза прозвучала как — то по — детски обиженно.
— Леонид Иович, при всём моём к нему уважении — режиссёр средней руки, снимающий на потеху невзыскательной публики, через двадцать лет его забудут, а творения Андрея, заставляющие зрителя переживать катарсис, будут жить вечно.
— Представьте себе, могу, Белла Ахатовна, — ответил я. — Фильмы Гайдая сразу же растащили на цитаты и, уж поверьте мне, их будут с удовольствием смотреть и через пятьдесят лет, а работы уважаемого Андрея Арсеньевича так и останутся прерогативой считающих себя эстетами в киноискусстве. И, кстати, плебс, как вы изволили выразиться, — я повернулся к Тарковскому, — построил великую страну, победил в страшной войне, первым вышел в космос, и при этом позволяет снимать таким, как вы, так называемое элитарное кино. Ещё раз извините за откровенность.
Я замолчал, глядя на наливающееся красным лицо собеседника. Казалось, объект здоровой критики сейчас вскочит с места и кинется на меня с кулаками. Что ж, придётся его мягко нейтрализовать, здоровяком, способным ломать шеи врагам, он явно не выглядел. Впрочем, режиссёр справился с эмоциями. В звенящей напряжением тишине он налил себе полный стакан водки и выпил его залпом, не закусывая, после чего закурил, держа сигарету чуть подрагивающими пальцами.
— А вы сумели меня удивить, не ожидал от простого парикмахера столь любопытного разбора моих работ, — вальяжно откинувшись на спинку стула и забросив ногу на ногу, произнёс Тарковский.
— Он не простой парикмахер, он чемпион Москвы, самой Брежневой причёску делает, — вступилась за меня Лена.
Вот про Брежневу она зря ляпнула, Тарковский тут же за эту фразу уцепился.
— Ну уж если он самой Брежневой, — насмешливо выделил он фамилию дочери генсека, — делает причёску, то тогда становится понятно, откуда в этом… этом товарище столько самоуверенности.
— Нет, Андрей, но, согласись, здорово он тебя приложил, — сделал попытку разрядить обстановку уже слегка поддатый Казаков. — В нашей стране каждый имеет право на самовыражение. Ты самовыражаешься в своих фильмах, а насчёт них выразился этот молодой человек. Андрей, это здоровая критика, прими её и сделай выводы. Давай лучше ещё выпьем.