Стигматы
Шрифт:
— Но разве Церковь не учит, что мы должны чтить Бога превыше даже собственных родителей?
— Есть много способов чтить Бога. Для этого не обязательно уходить в аббатство. А твои обеты, если ты их примешь, обрекут тебя на жизнь в дисциплине, которую ты сейчас и представить не можешь. Легко дать обет, труднее его сдержать.
— Вы имеете в виду обет целомудрия?
Тут он покраснел и, смущенный ее прямотой, уставился в огонь.
— Ты молода. Не думаю, что ты до конца понимаешь, что значит целомудрие.
—
Симон встал и заходил по комнате.
— Мы все боремся со своей человеческой природой.
— Вы одолели своих демонов, отец. Разве я не смогу одолеть своих?
— Женщине труднее. Она более распутна, чем Мужчина.
— Если бы вы слышали, что говорят у меня за спиной на рынке, вы бы так не сказали.
Симон пустился в длинную речь, черпая вдохновение в трудах Иеронима и Павла, а также цитируя жития дев-мучениц. Он объяснял ей, насколько любовь к божественному превосходит любовь смертных друг к другу.
Ей это быстро наскучило, но он, казалось, не замечал.
*
— Вы кажетесь взволнованным, отец, — сказала она, прервав его, когда он пытался развить мысль о природе любви из святого Августина.
Он уставился на нее; чтобы дочь каменотеса — да и любая женщина — позволила себе судить о поведении монаха, требовалась неслыханная дерзость.
— Вы нелегкая ученица.
— А вы, должно быть, слишком молоды, чтобы достичь такого положения в Церкви. Мой отец говорит, о вас поговаривают как о будущем епископе.
— Я буду служить Богу в любом качестве, в каком смогу принести наибольшую пользу.
— Значит, вы уже рассматривали такую возможность?
Это единственное замечание обезоружило его полностью. Он был монахом-цистерцианцем, человеком Божьим, и она должна была выказывать ему абсолютное почтение. Вместо этого она теперь заявляла, что читает его мысли.
— Я думаю, из вас получился бы хороший епископ, — сказала она, но прежде чем он смог найти достойный ответ, задала свой следующий дерзкий вопрос. — Почему такой человек, как вы, приходит жить в монастырь? Вас нашли у ворот?
«Такой человек, как я?»
— Вы так думаете? — Действительно, нескольких его братьев-монахов в младенчестве оставили на ступенях монастыря. Почему она решила, что он один из них?
— Так что, отец?
Гордость взяла над ним верх. Он посмотрел на нее свысока.
— Мой отец — бюргер с немалой репутацией. Я был младшим из его сыновей, и он справедливо усмотрел для меня возможность возвыситься в рядах Церкви.
— Вы никогда не жалели о его выборе?
«Вот в этот миг, — подумал Симон позже, — я и совершил свою великую ошибку». Ему следовало отчитать ее за столь скандальные вопросы и напомнить о ее положении. Но он этого не сделал. Он позволил себе мгновение близости с женщиной, и то, что случилось позже, неминуемо последовало из этого решения открыть ей душу.
«Зачем я это сделал?» Его
— Да, — сказал он, — бывали времена, когда я гадал, каким человеком я мог бы стать при других обстоятельствах.
— И каким же?
На его губах промелькнула улыбка — детская привычка, неловко извлеченная из памяти.
— Без сомнения, я был бы грешником.
— Мы все грешники, не так ли?
— Некоторые из нас надеются на искупление.
Их взгляды встретились, и он ощутил свое одиночество так остро, как никогда прежде. В тот миг он жаждал стать хранителем не только ее тела, но и ее сердца. Он знал, что должен отступить, иначе погибнет.
— Я не жалею о выборе, сделанном за меня, Фабриция. Когда я смотрю на мир, на его ложь и тщетность, на зло, которое я вижу вокруг каждый день, я знаю, что стремиться лишь к Божьей благости — это верный путь.
— Разве вы никогда не любили женщину до того, как стали монахом?
С каждой минутой она становилась все наглее. И все же его одолела отчаянная потребность излить душу, хотя он и знал, куда может завести эта боль в его вероломном сердце. Он снова сел.
— Фабриция, ты должна понять. Я был всего лишь мальчиком, когда отец отдал меня Церкви. У моего отца было пятеро сыновей, и я был младшим. Он был — и есть — торговец шерстью в Каркассоне, человек состоятельный, но не настолько, чтобы обеспечить доход стольким сыновьям, поэтому он использовал свое влияние, чтобы устроить мне место в аббатстве.
— У вас печальный вид, — сказала Фабриция.
— Я не печален.
— Вы скучаете по братьям.
Такая горькая правда, и так откровенно сказанная. Он вспомнил свои первые месяцы в послушниках, как он каждую ночь засыпал в слезах на своем жестком деревянном ложе.
— Мой отец дал мне возможность преуспеть. Сначала было трудно, но теперь я благодарен ему за то, что он сделал, ибо это привело меня к Богу и благословенной жизни.
— И все же вы тоскуете по жизни не столь благословенной. Разве не так?
Удар котелком с похлебкой ошеломил бы его меньше. Он вдруг почувствовал себя нагим в ее присутствии. Она обезоружила его полностью.
Она и сама удивилась, что заговорила так. Думала, он отчитает ее за это, но вместо этого его плечи, казалось, поникли под тяжестью какой-то огромной ноши.
Его руки дрожали. Какие красивые руки! Гладкие, мягкие и белые, совсем не похожие на руки ее отца, мозолистые и испещренные десятками мелких порезов, свидетельствовавших о его ежедневных трудах; но эти, эти руки переворачивали страницы книг, изящные руки, что складывались для молитвы.