Стигма
Шрифт:
– Ты не хочешь…
Мы были треклятым самоисполняющимся пророчеством. И я усадил ее на себя, потому что у нее так сильно билось сердце и она наговорила столько чуши, что почти меня растрогала. Она только что рассказала о своем отце, и мне следовало проигнорировать ее рычание, ведь за агрессией она скрывала слабость. В конце концов, она была всего лишь девчонкой.
И все же мне слишком нравилось загонять людей в угол, прогибать их под себя, чтобы не испытывать нездорового желания с кровью вырывать из них нелепую гордость.
– А чего
– Быть к тебе… так близко.
Я согнул ее ноги, и она плотнее прижалась ко мне бедрами. Ее ладони дрожали на моем животе. Кровь наполнилась ядовитым и победоносным ощущением, которое всегда сопровождало военный акт соблазнения. Ничто не доставляло мне большего удовольствия, чем наблюдать, как упрямое и чувствительное существо содрогается, тщетно пытаясь сдержать дрожь.
– А еще?
– Чувствовать на себе твои руки.
Она оцепенела, когда я к ней прикоснулся. Сладострастная и неукротимая.
Мои пальцы пробежались по ее предплечьям, и я почувствовал, как ее распутная плоть пульсирует в промежности.
Я восхищался тем, с каким упорством она пыталась казаться безразличной, но правда в том, что она таяла в моих объятиях. Влажное дыхание, дрожащие коленки, полные ягодицы, раскрывающиеся, как сочный фрукт. Невозможно не заметить, как плотно она приклеилась к моему паху.
Черт возьми, ее бедра, податливые, как масло, так и просили, чтобы их схватили и разорвали на части между яростными толчками. Она вдохновляла на грязные фантазии своим сексуальным маленьким телом и злым личиком, и это самое необъяснимое и смертоносное сочетание, которое я когда-либо видел. Член наливался, и я просто не мог не заблокировать ее руки и не прижать ее к себе.
– Так?
– Так!
Мягкая, жгучая, из-за жара разомлевшая, она сильнее прижалась к моему лобку. Ее взгляд горел тревогой, груди упирались мне в торс. Я контролировал ситуацию, и все же что-то отравляло меня и мои мышцы, что-то неконтролируемое.
– Что еще?
– Твои… – и я услышал ее гнев, ее ненависть, смешанную с желанием; ее живым голосом говорил «грех». – Твои губы. Вот что я больше всего ненави…
Я впился в ее шею, утопая в ее запахе, без которого, кажется, больше не мог обойтись. Девушка извивалась, стонала, кусала губы. Она изо всех сил старалась удержать удовлетворение, которого я искал, а я отнял его у него с настойчивостью, которой никогда раньше в себе не замечал.
Она больше не могла этого выносить. Ее тело содрогалось, бедра все теснее обхватывали меня. Я слышал, как ее гордость выплеснулась наружу и стон сорвался с ее языка. Затем…
Затем она разомкнула пухлые губы и высвободила все ощущения, которые ее терзали. Она припала лицом к моему виску, неприлично порывисто дыша, и эти робкие пылкие звуки ворвались в мое ухо.
И ее потрясающий дикий аромат оказался во мне повсюду: в мозгу, на нёбе, между укусами и опаленными безднами. Желание затуманило мне зрение и воспламенилось, как керосин.
Это чувство слишком
Я сжал пальцами ее бедро, и ногти впились в него с сокрушительной легкостью, настолько возбуждающей, что кружилась голова. Сухожилия напряглись, мысли затуманились, и в пульсирующую точку между ее бедрами, нарастая, впивалось мое желание.
Я знал, что она сделает мне больно. Знал, что она станет царапать мне спину, впиваться пальцами в плечи, заставит меня почувствовать все презрение, которое ко мне испытывала. Она разорвет мою кожу ногтями и вынесет меня на пик наслаждения, отравленного безумным адреналином, жаждущего ощутить, как она терзает мою плоть.
Эти мысли меня возбуждали.
Когда она замерла, тяжело дыша, и устремила на меня взгляд, я больше не мог притворяться.
То, как мои руки обнимали ее, мое тяжелое дыхание, влечение, которое зудело у меня под кожей, – все это наделяло ее властью, которую я не хотел признавать.
Я пытался сдержать себя, направив свой пыл на что угодно, только не на ее тело.
Потому что именно она бродила по моим кошмарам: один раз – с зелеными глазами, в другой – с наивным смехом. Ее милое нежное лицо так сильно напоминало мне ее, я испытывал чувство вины и поэтому ненавидел мир.
Я хотел показать им обеим, что она всего лишь маленькая девочка.
Я хотел показать, что снова твердо стою на прежних позициях с улыбкой ублюдка и волей вечного победителя.
Что эта глупая девятнадцатилетняя девушка не имела надо мной власти.
Я всегда очень хорошо умел обманывать себя.
– Я никогда их не понимала, все эти «семейные торжества». Их устраивают ради показухи, чтобы продемонстрировать друг другу взаимную любовь… Это так глупо. Праздники всегда вызывали во мне грусть. Не нужно придумывать какой-то особенный день, чтобы быть вместе.
Есть вещи, которые ты не понимаешь, пока они не происходят в твоей жизни.
Они настигают тебя даже на пороге смерти, и неважно, насколько ничтожными и глупыми ты их считал. Они что-то вырывают из тебя с корнем.
Я понял это, когда увидел ее посередине моей гостиной. Она стояла, затаив дыхание, и в полумраке разливалось удивительное свечение.
Я смотрел на нее, в то время как огоньки яркой елки освещали ее плечи, и ее лисьи глаза наблюдали за мной с мягким кротким блеском.
И в первый раз с тех пор, как я ее встретил, передо мной была только она – только маленькая девочка в комбинезоне, босая, с глубоким взглядом и густыми темными волосами, стекавшими по ее бедрам.
И я почувствовал что-то невозможное, немыслимое, когда посмотрел на нее так, словно никогда раньше ее не видел. Я испытал чувство, не похожее ни на какое другое, оно сокрушает и бесцеремонно ставит на колени. Она заняла во мне место, о котором я даже не подозревал, и дорожку туда она проложила мягким спокойным взглядом.