Стертая
Шрифт:
Все разбредаются по лесу, в основном по двое и трое. Дорожки ведут во все стороны. Я смотрю, куда идет Феб, и поворачиваюсь к ней спиной.
Тропинки разбегаются, и я бегу, торопясь оторваться от остальных. В самой густой части рощи на глаза попадается удобный камень. Я сажусь и начинаю рисовать деревья, уже почти голые сейчас. Вдоль берега умирает трава, под ногами гниют листья.
Рядом никого. Я беру карандаш левой рукой. Интересно, что получится, если просто дать себе волю, отпустить воображение?
Думаю о Люси и ее котенке.
Не получается. Вместо серого котенка на странице вырисовывается Себастиан. Недовольная собой, терзаемая неясным беспокойством, я закрываю блокнот и иду дальше по тропинке.
Деревья посадили здесь более пятидесяти лет назад как часть природного заповедника, так рассказывала нам преподавательница биологии. В двадцатые, во время беспорядков, часть посадок сгорела, но потери восстановили. Теперь здесь никто ничего не регулирует, и территория постепенно дичает. Тут и там снуют птицы, из кустов доносятся шорохи. Я сворачиваю с дорожки на едва заметную тропку и иду сама не зная куда. Стежка уходит то сюда, то туда, но все же постепенно возвращает в первоначальное направление.
Еще один поворот... Она словно застыла, и я не сразу ее замечаю. Феб. Сидит неподвижно на траве, прислонившись спиной к дереву, с блокнотом на коленях. По земле перед ней прыгает малиновка. Птаха чирикает, и Феб словно разговаривает с ней, издавая короткие шелестящие звуки. Малиновка все ближе и ближе и, наконец, запрыгивает ей на ногу.
Феб улыбается, и лицо ее — с маленькими, широко расставленными глазами, давно не знавшими щетки волосами и россыпью веснушек — преображается. Мягкое, доброе, лицо не Феб.
Знала бы, что я здесь, не улыбалась бы. Я осторожно отступаю, но она, должно быть, улавливает движение и вздрагивает. Малиновка улетает.
— Вот черт. — Она поворачивается, видит меня и хмурится. — Как ты подкралась?
Ответить или убежать?
— Подкралась? Я не подкрадывалась, — слышу я собственный голос. — Просто шла и увидела, как ты разговариваешь с малиновкой. Как это у тебя получается? — Любопытство говорит само за себя.
— Не разговаривала я ни с какой малиновкой, — оправдывается Феб. — А ты подкралась, иначе бы я тебя услышала.
И тут я понимаю, что она права. Я не подкрадывалась в том смысле, как имела в виду Феб, но, сама не отдавая себе в том отчета, шла по тропинке осторожно, стараясь не наступить на сухую веточку.
— Ты умеешь разговаривать с птицами?
— Шшшш... — Малиновка вернулась, и Феб улыбается. Но не мне. Если я шевельнусь, птичка улетит. Если останусь, разозлю ее. Что же делать?
Феб рисует, и я, вытянув шею, заглядываю ей через плечо. Очень хорошо. Даже удивительно. Никакого сравнения с тем, что она делает в классе.
Наконец
— Послушай, ты. Не говори никому, что я разговаривала с малиновкой, понятно? А то пожалеешь.
Пожимаю плечами. Зачем мне кому-то говорить? И кому какое дело до того, что я скажу? Поворачиваюсь, чтобы уйти, но что-то не дает, удерживает, и я оборачиваюсь. Мы здесь наедине, на ее стороне никого, и она меня достала.
— У тебя ко мне какие-то претензии? Я ничего тебе не сделала.
— Так ты не знаешь? Неужели ты действительно настолько тупа, Спайхед?
Чувствую, как сжимаются кулаки, но заставляю себя расслабиться и дышать глубже. Смотрю на «Лево» — 4.8. Не так уж и плохо.
— Взорвешься — здесь тебе никто не поможет. — Она смеется.
— Почему ты меня так называешь?
— Потому что ты и есть Спайхед. Кем бы ни была раньше, теперь ты не настоящая. Ты — ходячий, говорящий правительственный шпион с чипом в голове, который отслеживает все, что ты говоришь и делаешь. Тебе нельзя доверять. Мы, остальные, никогда ничего не рассказываем старшим, но ты же так не можешь, даже если захочешь. Разве не так? Ты и другие, вы доносите на людей, а потом они исчезают. По вашей вине.
Феб поднимается и идет по узкой тропинке в мою сторону. Я не двигаюсь с места, и она сильно толкает меня в плечо, чтобы пройти.
Мой «Лево» вибрирует. Я не шпионка. Нет.
Или?..
Вернуться к мистеру Джанелли успеваю в самый последний момент. Он отбирает лучшие наброски и показывает их всем. Среди них и малиновка Феб. Я почти ничего не успела и пытаюсь спрятаться за спинами других, но из этого ничего не получается. Джанелли забирает у меня блокнот — там незаконченные деревья и трава, котенок Люси и Себастиан.
Он фыркает и возвращает блокнот.
— Полагаю, своих кошачьих друзей ты не под деревом нашла.
— Нет, я...
— Мы выходим из помещения, чтобы вы, юные художники, рисовали то, что видите вокруг себя. Когда надо изобразить зверинец, я обычно поручаю это Феб.
— Извините...
Джанелли направляется к школе, остальные тянутся за ним. Я складываю в сумку принадлежности, когда кто-то хватает вдруг мой блокнот.
Феб!
— Отдай!
Она отступает... открывает блокнот и видит Себастиана. Какая-то тень проходит по ее лицу. Феб разглаживает страницу и протягивает мне блокнот.
Телефон звонит вечером, во время обеда. Мама хмурится.
— Пусть оставят сообщение.
Но папа уже берет трубку.
Аппетита нет. Нет и Себастиана. Прошло уже два дня, и теперь даже мама начинает волноваться.
Папа возвращается с пальто в руке.
— Кто со мной забрать кота?
В машине он рассказывает, что Себастиана принесли в ветеринарную клинику в нескольких милях от нас. Кот был сильно поцарапан — возможно, лисой, — но сейчас в порядке.
— Как они узнали, что позвонить нужно нам?