Степан Разин. Книга вторая
Шрифт:
Увидев Долгорукого впереди подходившей рати, Петр Семеныч был от души обрадован, что ему придется служить со своим старым другом.
— Вот рад-то я видеть тебя, князь Юрий! — воскликнул Урусов. Он рванулся с объятиями к Долгорукому, но боярин, холодно отстранившись, лишь повитался с ним за руку и вскочил на своего гнедого жеребца.
Думный дворянин Федор Леонтьев и окольничий Константин Щербатов, ехавшие с боярином, тоже не проявили слишком большой горячности при встрече с Урусовым. Петр Семеныч был озадачен и даже смятен душою. С чего бы старый приятель и друг Долгорукий с ним обошелся так холодно?!
Перед собором, как водится, остановились
— Да, Юрий Олексич, покои тебе уж готовят! — воскликнул обиженный Урусов.
— Тебе бы, князь, ведомо было, что государь от воеводства тебя отставил и указал тебе ехать, не мешкав, в Москву, а город и войско ты на меня покинешь, — отрезал боярин. Он быстро пошел к своему коню и отъехал…
Воеводы соседних уездов, бежавшие от мятежников в Арзамас и жившие тут в безделье, потянулись толпою вослед за боярином.
Петр Семенович, смятенный, приехал к себе, в дом арзамасского купца Раздорина. Сам купец выехал, предоставив жилище воеводе, и вот уж недели две жил по соседству, у своего брата. Дом был удобный, устроенный, и Урусов, выезжая навстречу войску, указал освободить половину для нового воеводы. Теперь слуги таскали вещи Урусова в одну половину, очищая вторую для Долгорукого…
— Все назад, по места-ам! По местам, говорю! Эк, базар натворили какой! — закричал, входя в дом, Урусов.
Слуги кинулись все расставлять по старым местам.
— После поставите. Все пошли вон! — закричал воевода. — Вон!
Оторопелые слуги вмиг разбежались.
— Раздеваться! — крикнул Урусов.
С помощью холопа, такого же старика, как он сам, воевода скинул торжественный наряд и остался одетым по-домашнему. Он походил из угла в угол по своим приведенным в беспорядок покоям, потоптался возле стола, открыл наугад страницу часослова, прочел: «…да не убоишься, аще и смертию ти претит…» Воевода усмехнулся.
— Одеться! — позвал он. Он вдруг решил поехать в приказную избу, чтобы никто не подумал, что он растерялся от приезда боярина, не смеет по-прежнему править свою службу и сразу готов покориться ему да уехать.
С помощью старого слуги он обулся, надел кольчугу, накинул широкую ферязь [43] , через округлый живот опоясал сабельную перевязь. Он снял уж плеть с гвоздя, чтобы ехать, когда в дверь постучал алатырский воевода [44] …
43
Ферязь — старинное мужское платье с длинными рукавами, без воротника.
44
Алатырский воевода — Акинф Бутурлин; город был взят и сожжен повстанцами 16 сентября 1670 г.; воевода заперся в соборной церкви
— Ну, государь Петр Семеныч, грозен боярин приехал! — заговорил пришедший. — Там воеводы собрались у протопопа да в складчину напасли угощенье. Стол уставили — аж протопопица ахнула. Дивно! Меду, наливок сыскали — хоть впору царю. Двух гусей запекли, ухи наварили… А боярин как зыкнет, как топнет ногою, как зарычит, прости боже, зверь зверем: «Да что же вы, растакие-то дети, сюды от воров убежали для пьянства?! Всех, кричит, поверстаю в солдаты, с пищальми пехотой пошлю воевать! Города, кричит, побросали на срам государству и всем дворянам! Как драть посулы с живого и с мертвого, на воеводстве сидя, так — вы первые, а стоять за великого государя и за державу, за отчую честь — устрашились!..» Воеводы один за другого хоронятся от боярских глаз, а он кричит: «Вон! Чтобы духом вашим мне более не смердело! Ворья, мужиков забоялись, заячье племя!.. Поместья и вотчины от вас велит государь за срам отобрать!»
— А что же, и поделом! — в раздумье согласился Урусов. — Ведь я тут стою ради ратного дела и ради воров одоленья, а вы — будто крысы на стог в половодье залезли. Вот и выходит, что я тут все войско держу для вашего лишь бережения. И впрямь, города свои побросали. С ворами биться за государево дело не стали, а тут весь город объели, без дела лежа…
— И тебя он бранил тем же словом, сударь Петр Семеныч! — лукаво добавил алатырский воевода. — Кабы только нас, не так бы беда. За тебя нам обидно. «С окольничим, князь Петром, говорит, вы, как мыши, из городов убежали. Государево сердце, кричит, в кручину вогнали!» Так и срамил принародно. Что ты молвил сейчас про нас, а он про тебя то же слово!..
— Самого бы его под Синбирск — каков оказался бы победоносец?! — вдруг остынув, сказал Урусов.
— Вот то-то ведь и оно! Я так и сказал ему, сударь Петр Семеныч! От малолюдства ушли, мол. Кабы доволе войска, то не ушли бы. Мол, Юрий Никитич Барятинский под Синбирском разбит…
— А он?
— И слушать не хочет. Всех разогнал…
Во время этой беседы воеводы входили один за другим к Урусову. У них был растерянный и смущенный вид. Каждый из них по-своему жаловался на грубую выходку боярина, который отчитывал их, как приказчиков в вотчине или простых мужиков.
— Посмотрим, как сам станет биться! Два полка привел. Пусть посылает Леонтьева со Щербатым. Мы тут не напрасно сидели: для обороны устроили город; ему не придется теперь острожки строить, засеки ставить… Пришел на готовое да гордится собою! — говорили воеводы.
— Пусть боярин вокруг оглядится — тогда и увидит, что был неправ. А покуда мы станем всяк свое дело делать. Не то, за нашими вздорами, воры нас всех тут, как кур, переловят, — решительно остановил Урусов поток воркотни. — По своим местам, воеводы!
Подчиниться словам Долгорукого и уехать сейчас в Москву означало бы позабыть о возможности оправдания себя перед царем. Урусов решил во что бы то ни стало оставаться тут, не отдавать Долгорукому свое войско и доказать, что он тоже способен сражаться и побеждать, когда есть достаточно ратной силы. Все воеводы-беглецы были у него расписаны и ранее по полкам, но никто не заставлял их нести службу, и сами они что ни день забывали эту обязанность. С приездом боярина они сами хотели взяться за дело под рукою нового воеводы, отшатнувшись от Урусова. Но боярин обидел и оттолкнул их. Теперь они поневоле стали союзниками Урусова в их общем желании оправдаться перед царем и перед всею дворянской и боярской Россией…