Степан Разин. Книга вторая
Шрифт:
Не раз проезжал он мимо этого дома, в котором в Симбирске стоял атаман. Слышал он и о том, что есть у Степана красотка-любезница, но никто не сказал ему о красавице единого слова, которое навело бы на мысль, что это его жена Марья…
Никита уже не помнил, как он рванул к себе дверь, и, будто пьяный, качнувшись всем телом, шагнул в избу…
Среди раскиданных в беспорядке женских вещей стояла при свете свечи богато — будто боярыня или дворянка — разодетая Марья… Она стремительно кинулась навстречу вошедшему, что-то хотела спросить, но слово замерло
— Так вот-то ты как утопилась, нечестная шлюха! — мрачно сказал Никита. — То-то сердце мое покоя не знало: каб сдохла, давно позабыл бы тебя, окаянную бабу! Богатством прельстилась?!
Марья оправилась от мгновенья страха. Робкая со Степаном, она с Никитой вдруг нашла в себе прежнюю Машку.
— Полно-ко врать! — резко оборвала она. — Сказывай, что с атаманом?.. Где он?
— Срамница! Ты мужа спрошаешь! — прикрикнул Никита. — Забыла, что мне жена?! Сбирайся-ка на Дон!..
— С тобой?! — в негодовании и злобе вскинулась Марья. — Чтобы я после сокола к петуху на насест заскочила?! Да разум-то где у тебя?! Степана-то вон как народ почитает! Вон ведь слава его какова над всей русской землей!..
— Была, да пропала слава! — со злорадством прервал Никита. — Пропала! Издох твой сокол… Аль не знала еще?! Своею рукой я его распорол от глотки ниже пупа!.. — И Никите вдруг показалось, что он в самом деле убил Степана и действительно мертвый Разин лежит у его ног…
Марья невольно взглянула на пол, на то же место, куда смотрел он, и холод прошел по всему ее существу. Убежденность Никиты передалась ей во всей своей силе. В ворохе раскиданного платья на полу ей представилось мертвое тело Степана. Рот ее перекосился судорогой крика, но голоса не было…
— Аль не знала?! Как я его резанул! — наслаждаясь ее растерянностью и мукой, тешил себя Никита. — Как борова, распластал и потроха все повывалил вон из брюха… Уж хватит ему…
— Брешешь ты все! — вдруг поняв Никиту, устало сказала Марья. — Не такой вороватой рукой одолеть Степана, червяк ты паскудный! Ведь Степан мне единый свет на земле, как не стало его, я бы сразу почула. А ныне я чую, что жив!
— Мужнюю кровь как же ты позабыла? Антона ты кровь простила любезнику?! — гневно спросил Никита, шагнув от порога.
Но Марья не отступила.
— Али ты за покойника, что ли, заступщик?! Что мертвого зря-то тревожить! Антон из могилы не встанет! — просто сказала она.
Никиту душили злоба и ревность.
— Колдунья бесовская! Мужнюю кровь продала за парчу да бархат! Меня присушила, Степана приворожила к себе… Ан встанет Антон-то, придет! Вот тут он, за дверью стоит… Он сраму такого тебе не простит, волчиха проклятая! Он тебя, ведьму, ко божью престолу на суд за косы потащит!.. К мужнему палачу пошла во подстилки…
Марья шагнула вперед, на Никиту.
— В подстилки! — с силой выкрикнула она. — Дерюжкою под ноги стану стелиться — вот какая любовь у меня! — Она нагнулась, схватила с
— Не пойдешь! — прохрипел Никита. — Жизни своей пожалей. Не пущу!..
И вдруг она поняла, что Никита ее все равно убьет… Обороняться? Бежать? А к чему ей бежать? Что осталось ей в жизни?!
Марья вскипела. Зная, что только одно мгновенье отделяет ее от гибели, чувствуя не страх перед смертью, а только неодолимую ненависть к этому человеку, шагнула она на Никиту.
— А ну-ка, пусти! — И Марья хлестнула его по лицу мокрой тряпкой…
От резкого взмаха ее погасла свеча. Да если бы даже и не погасла, у Никиты все равно потемнело в глазах от стыда, от обиды, злобы и ревности. Он выхватил засапожный нож и бросился на нее. Она не видала ножа, но звериное рычание его ужаснуло Марью. С последним отчаянным криком рванулась она из избы.
Никита ударил ее ножом. Теплая кровь облила его руку. Сердце его остановилось, и дыханье стеснилось. Страшное ощущение непоправимости охватило его, когда Марья без стона, держась за косяк двери, тяжко осела на пол. Рука Никиты сама поднялась, и он ударил ее еще, и еще, и еще…
Перешагнув через мертвую, Никита вышел вон из избы, под густым дождем отвязал лошадей и помчался к Волге, где в камышах казаки укладывали на дно челна раненого атамана…
Покинув шатер атамана, Прокоп Горюнов помчался к острожку. Он знал, что делать. Настала минута, ради которой приехал он с Дона.
У острожка шла перестрелка. Григорий Федотов, оставшись за атамана, готовился к приступу на городок. Между стеною и валом крестьяне клали мосты из бревен и из мешков с землею, отвлекая меж тем осажденных пальбою с другой стороны.
Прокоп атаманским шлепком по спине одобрил ратную хитрость Федотова, засмеялся удачной выдумке, разыскал среди казаков Серебрякова, осторожно шепнул ему отходить с казаками к Волге, указав то самое место, откуда он вместе с Наумовым слышал конское ржание и голоса.
— Не стало б по Волге погони. Как на струги взойдете, так причалы рубить, остальные струги и челны пусть вниз поплывут самоходом. У берега их не кидать — так батька велел, — сказал Прокоп.
Прокоп кипел жаждою дела… Если бы ускользнуть от внимания своих казаков и попасть в воеводский стан, он выдал бы Разина с головой воеводам, он указал бы место, где Наумов оставил челн.
Он видел и слышал, как закипели в казачьем стане его слова. Уже поскакали к Волге дозоры… В ночном мраке строились сотни…
— Куды казаки отъезжают? — спросил Федотов, столкнувшись с ним в темноте возле вала.
— Батька им указал в обход, на воеводу с тыла ударить, — сказал Прокоп. — А ты живей учинай приступ.
Он ехал к Волге, прислушиваясь в ночи, когда заварится свалка. При первых же криках и выстрелах от городка он припустился рысью, въехал в камыш у берега и прямо с седла соскочил в челн.