Степан Разин. Книга вторая
Шрифт:
Стрельцы карабкались на берег… И вдруг им навстречу из-за царицынской башни с оголенными саблями вылетела ватага Алеши Протакина. Казаки топтали конями, секли, рубили растерянных беглецов. Бросая пищали, те снова шарахнулись к Волге, к своим стругам, но свальные крючья были уже перекинуты на них со стругов Василия Уса. Ватага Василия уже рубила на палубах стрельцов топорами и косами, колола рогатинами и рожнами, стреляла из самопалов и пищалей, избивала кистенями и навязнями [9] …
9
Навязень —
— Во-он ты каков ватаман-то, Степан Тимофеич! — с уважением сказал Ус после победы, сидя в приказной избе Царицына. — Грозный ты воин! Не спориться мне с тобой. Таков, как ты, надобен вож народу, чтобы с боярскими силами совладать.
— Вместе станем, Василий, бояр побивать. То и сила, что вместе! — ответил Разин.
— А про татар ты все же подумай, Степан Тимофеич. Мурзы дружки тебе или простой татарский народ, — с упорством сказал Василий.
— Неужто задаром ясырь отпустить? Где видано, Вася? — воскликнул Разин.
— Нигде и не видано. В том-то и сила, Степан! — возразил ему Ус. — В том и сила!
Разинский сынок
Зной палил астраханскую торговую площадь. Накаленный воздух взвивался вдруг вихорьком, крутил соломинки и песок, смешанный с высохшей рыбьей чешуей, засыпал людям глаза. Дымка пыли витала над разогретым городом, и в ней тяжело висел душный запах рыбьего царства…
На торгу рыбы в бочках с разогретой солнцем водой, высовываясь, жадно хватали ртами раскаленный и пыльный воздух базара. На длинных столах похлопывали плавниками и хвостами, как пасти распахивая широкие жабры, прикрытые водорослями огромные волжские великаны. Полосатые щуки в бочках с быстро испаряющимся рассолом покрылись, как плесенью, белым налетом соли. В корзинах с травой мрачно копошились черные раки. С вяленых темно-золотистых балыков, низанками висевших на длинных жердях, капал на землю растопленный солнцем жир.
Рыбацкие сети, еще зеленые ивовые «морды», камышовые садки, готовые — струганые и крашеные — весла, долбленые челны, густая душистая смола в бочках, горы встрепанной пакли для конопатки лодок, любой толщины смоленые белые пеньковые и мочальные снасти, парусный холст, уключины, якоря — все это занимало больше половины астраханского торга.
Тимошка Кошачьи усы проходил по торгам, высматривая знакомцев среди рыбаков, стрельцов и посадских, но, исходив все ряды, никого не нашел.
Пробраться в Астрахань, разыскать знакомцев, да сговорить стрельцов и посадских к восстанию, да до прихода Разина согнать из города воевод, устроить казачий порядок и, распахнув астраханские ворота, выйти батьке навстречу с городскими ключами — вот о чем мечтал молодой казак…
Он оставил за спиной рыбный торг. Дальше широкую степь за городом занимали арбы на высоких колесах, запряженные спесивыми верблюдами, вьючные ослы, волы, целые табуны лошадей, стада баранов и тут же шерсть, шкуры, мясо. Среди владельцев коней, ногайцев и черкесов, расхаживали скупщики и астраханские жители, покупали живых барашков, мясо, молоко, кумыс, звериные шкуры, живых ловчих птиц и битую дичь.
Тимошка пошел по конным рядам. В этой толпе продавцов и покупателей
— Эй, купец! Что-то ты мне обличьем знаком! Ты чей? — окликнул Тимошку какой-то посадский.
— Батькин, али не видишь! — с усмешкой ответил тот.
— Коня торгуешь? Купляй моего. Во конь — так уж конь! — подхватил второй посадский, державший коня в поводу.
Тимошка бойко взглянул на него.
— И то сказать — конь! — согласился он. Обошел вокруг. — Грудь-то клином, ноги-то четыре, и кажна нога в двадцать пуд!.. Да то еще баско красно, что левое око с бельминкой. За такого коня сто рублей бы не жалко!
Лукавые черные глаза Тимошки весело и задорно посмеивались над хозяином и конем. Он ловко приподнял верхнюю губу коня.
— И зубов давно нет — не укусит! Ух, кусачих боюсь! — насмешливо продолжал паренек. — Я бы разом купил скакуна, да тебя-то обидишь: чай, дед еще твой на нем смолоду камни возил!
— Ну, ты, малый, сам-то не то что кусливый конь, а прямо собака! — воскликнул посадский. — Мой конь нехорош — ищи краше! Пойдем, Андрейка! — позвал он товарища и потянул его за рукав.
Но его товарищ все время пристально всматривался в Тимошку, не сводя с него глаз.
— Постой! — отвернулся он от приятеля. — А я, малый, ить с батькой твоим знакомый! — сказал он Тимошке. — Где батька твой ныне? Как здравье его?
— Батька здрав, слава богу! На своем учуге красную рыбу ловит, под Царицыном-городом стал. К нам сбирался, товаров бы напасали к торгу!..
Тимошка лукаво стрельнул глазами, повернулся и пошел прочь.
— Постой, малый, постой!
— За постой платить, а мне недосуг: я в кабак — товары смотреть!
— Коня, что ли, искать в кабаке? — усмехнулся посадский.
— А может, и коновала, как знать! — отшутился Тимошка.
— Да постой, погоди! А батька твой скоро ль к нам будет? Письма не прислал? — добивался посадский.
— Я и сам письмо! — возразил Тимошка. — Батька наскоре будет!
Он зашагал прочь решительным, быстрым шагом.
Первый посадский осторожно мигнул второму.
— Ты ведаешь, кто купец? Батькин сын!
— А кто батька?
— А батька его — всем батькам батька!.. Слышь, в Астрахань скоро будет…
Второй выразительно поглядел в глаза первому.
— Ну?!
Тот значительно подмигнул:
— Вот то-то!
— Идем за ним! — вскинулся молодой.
Шапка-кабардинка с галуном мелькала в базарной толпе. Парень не обманул. Вот он поднялся на крыльцо кабака. Будто на поводу, посадские потянулись за ним…
В ту же ночь оказались прилеплены на столбах по городу «возмутительные» письма.
На столбе у места торговых казней, по письму у градских ворот, по письму по торгам, на крыльце Приказной палаты, у земской избы, у соборной церкви, на воротах у воевод Прозоровского и Семена Львова и у всех стрелецких приказов…