Степан Разин. Книга вторая
Шрифт:
Разин досадовал на Семена Лысова, который, покинув Черкасск, когда Степан упрекнул его, нашел оправдание в том, что, мол, черкасские городские ключи он не отдал Корниле.
«Не мешкав возьму Черкасск, — думал Разин. — А что там Прокоп наплел — все пустое! Откуда ему атаманской сметки достать?!
Мы нынче с Федькой да с тезкой Наумычем вечерком прикинем, разберем-ка, почем чего на торгу… Ежу, Дрона Чупрыгина, Сеньку тоже к себе призову — разумные есаулы. А все же разумней всех дед Черевик; стар атаман, а троих молодых за кушак заткнет!.. Воевал на веку довольно!..»
Степан не заметил
Из-за кустов навстречу ему выехал вдруг Прокоп, ведя в поводу коня.
— Садись-ка, Степан Тимофеевич, Фролово наследье — Каурку тебе я привел, — сказал он. — Неладно тебе одному: ведь черкасские тут!
— Да ну тебя! — отмахнулся Разин. — Со Фролом проститься они прискакали.
— Брешут! Не к похоронам они. Петруха признался, — буркнул рыбак.
— Чего им? — вскочив в седло, спросил атаман.
— Чехарда! — махнул рукою рыбак. — Свара в Черкасске: Корней — на Михайлу да Логина, те — на него, Корнила прислал их…
— Чего же они? — оживился Разин.
— Молит Корнила, чтоб ты его принял, будто бы хочет держать совет, как Дон боронить от бояр, будто Корнила хочет Мишку да Логинку задавить и просит тебя не помешкать, покуда лед держит…
— А ты что?
— Послал их к чертям. Корнилу я знаю!..
— Ты, Прокоп, воли много забрал у меня! — строго сказал ему Разин. — Дон горит — разумеешь?
— Мы вот с тобою по Дону едем, и Дон не горит, — опустив по бычьи голову, возразил Прокоп. — А тебе не сгореть бы с такими дружками!..
— Постой-ка ты, не мели, — нетерпеливо остановил Степан, — скажи им, что я повелел Корниле приехать.
— Ну, ты, атаман, с такими делами иного посла найди! — огрызнулся Прокоп.
— Чего-о? — возмущенно воскликнул Разин.
— Иного сыщи, говорю, а я не посол к домовитым! — упорно ответил предатель.
— Указывать будешь мне, бесноватый дурак! — рыкнул раздраженный Степан.
Он подхлестнул коня и, оставив Прокопа, на рыси догнал казаков, разъезжавшихся с кладбища.
Хитрость на хитрость
Степан Тимофеевич указал жене застелить столы лучшими скатертями, выставить побогаче кубки и блюда, не жалеть привезенных в дар Фролом Минаевым наливок, медов и настоек, чтобы получше принять Корнилу с его есаулами и ближними казаками.
Степан не хотел сам говорить с братом.
— Спроси скомороха Фролку, как надо у них. Он много терся в Черкасске — ведает, что на пирах любо Корниле.
Получив через Алену Никитичну приказ брата, убитый и оробелый Фролка в один миг ожил, почувствовав себя снова чуть ли не атаманом.
— Да кто же так ветчину кромсает?! Эх, ты-ы! Оглобля! — покрикивал он на одного из казаков, данных ему для помощи. — Меды да наливочки тоже любят уряд. У них свои атаманы да есаулы, подъесаулы, десятские, — поучал он Алену. — Горилочку старую пенную — передом: она в питии — войсковой атаман. Постой-ка, глоточек отведаю… Эх, хороша!.. Травничек рядом душистый, а наливочки — значные казачки, нарядные, в алых ленточках, — ставь тут, насупротив, рядком вишневочка —
Когда случалось проходил Степан, Фролка смолкал и старался скользнуть неприметно в кладовку или за чем-нибудь выйти во двор…
Серебряные ковши, кубки, братины громоздились горой, выставляемые из тяжелого сундука.
К столу подошел Степан, поглядел на посуду.
— Сколь крови казацкой на них запеклось, — указал он на кубки.
— Да что ты, Степанка, все мыты! — встрепенулась Алена.
Степан усмехнулся, обнял ее за плечи.
— Не отмыть их, Алешенька, не трудись — ни вином, ни водой не отмоешь!..
Двое казаков осторожно вкатили в землянку бочку пива, поставили на пол в углу.
… Ночью, когда все спали, Степан Тимофеевич поднял деда Панаса.
— Як, диду, шаблю ще тримаешь?
— Мицно тримаю, сынку! Хиба справа яка знайшлась для старого? — спросил, подмигнув, Черевик.
— Велыкая ратная справа, диду! — сказал Степан. — Але сдюжишь ли?
— Кажи, там побачимо.
Дед Черевик набил трубку, зажег. Степан взял ее изо рта у деда, раза два потянул и отдал. Молча и долго думал. Черевик не мешал ему. Забравшись с босыми ногами на лавку, пошевеливая пальцами ног, он курил и крутил седые усы. Из-под расстегнутого ворота холщовой рубахи виднелся на черном шнурке резной кипарисовый киевский крестик…
— Ну, слухай, Панасе. Кажи, кого ведаешь кращего есаула у нас в городке! — спросил Разин.
— Дрон Чупрыга найкращий, Стенька! — сказал дед. — Я Дрона на десять инших не сменю.
— Когда так, бери с собой Дрона, бери семьсот казаков — да в дорогу. Корнила нас обдурить собрался. Нашел желторотых! Не пташенята мы, диду. Пусть приезжает Корнила. Горилки хватит, наливок, меду довольно, а крови казацкой ему не попить!.. Покуда они пировать тут станут да будут думать, что голову нам задурили, а мы с тобой под черкасские стены!.. С вечера, как мы за стол усядемся, ты с казаками две пушки возьмешь — и к Черкасску. А как гости мои дорогие под стол упадут от питья, я — в седло и туды же, за вами. Ночь долга. По правому берегу станем в станицах, часа два покормим, казакам и коням дадим роздых, а к рассвету ударим взятьем…
— Оце гарно! — воскликнул старик. — Спробую еще раз, старый, як водыты козакив у сичу.
— Я мыслю, дед, сечи не будет: не станет казацтво с казацтвом биться. Отворят они нам ворота.
— Дай боже, сынку! — согласился старый казак.
Они посидели еще, размышляя о том, откуда лучше напасть на город.
… Глубокой осенью Корнила прислал гонца в Кагальник — сказать, что крымцы собрались кочевьями близко к Черкасску. Степан еще не занимался тогда никакими делами. Семен Лысов разрешил Корниле исправить стены и вал. Теперь подъездчики рассказали Разину, где вал был слабее. Оказалось, на крымскую сторону не было вовсе направлено пушек, там, вместо пушек, торчали в бойницах крашенные смолою бревна. Зато в кагальницкую сторону были наведены пушки, возле которых всегда наготове дымился зажженный фитиль, дозорные день и ночь сидели на башнях, глядя в кагальницкую сторону, а пушкари так и жили в одной пушкарской избе, под самой стеной.