Степан Разин. Книга вторая
Шрифт:
И вдруг, как новый, смертельный удар вражеской сабли по той же ране, его сотрясла до отчаянной боли мгновенная мысль: «Почему?! Почему на Дону?! Значит, Волгу и все города на Волге — Самару, Саратов, Царицын и Астрахань — все захватили бояре?.. Все пропало?!»
От волнения у него пересохло в горле…
— Пить! — прохрипел он, не зная, кого позвать.
— Прочкнулся?! — услышал он незнакомый голос.
Степан приоткрыл зажмуренные от боли глаза и увидел над собой седые усы и бритый, покрытый торчащей щетиной подбородок,
— Испей! — грубо и густо сказал Мироха, поднося ко рту Разина глиняную сулейку. — Во имя отца, — произнес Мироха, когда он сделал глоток, — и сына, — промолвил он, поднося сулейку для второго глотка, — и духа святого! — закончил Мироха, дав третий глоток.
Целебное, благостное тепло заструилось по телу Степана.
— Будь здрав, атаман! — произнес Мироха. — Насилу тебя отходили… Молчи, молчи! Спи! Заутра проснешься, тогда слово молвишь, а ныне ты сон чуешь: язык ленив слово молвить, глаза не хотят глядети — только б лежать да молчать, ничего не слышать, не помнить, и уши как ватой забиты, и памяти нет ни к чему. Спи! — повелительно заключил Мироха.
— Сон напускаешь?! — внезапно сказал Разин. — Брось! Не время мне спать!
— Время спать! — настойчиво возразил Мироха. — Ум смутен, зор тускл, и памяти нет…
— Брось баловать! Не тот я дался, чтобы голову мне заморочить! — упрямо воскликнул Степан.
— Когда врачеваться не хочешь, лечи себя сам, а я за тебя не ответчик! — с обидой сказал удивленный Мироха.
Сотни раненых казаков подчинялись велению его слова, а этот мятежник восстал…
— Отвяжись! — сказал Разин. — Гришатка! — позвал он, услышав, что скрипнула дверь со двора.
— Вреда себе хошь?! — с угрозой сказал Мироха.
— На тебе нет ответа. Ступай! — уже с досадою огрызнулся Степан.
Из соседней комнаты, услышав их голоса, не успев с мороза раздеться, вбежала Алена.
— Степанка! — вскричала она и, как была — в инее и в снегу на платке, кинулась на колени возле Степана, обняла его ноги, припала к нему головой… и не сдержалась: плечи ее затряслись от плача.
Степан провел по ее волосам ладонью.
— Вот и жив! — сказал он.
Мироха взглянул на них и, безнадежно махнув рукою, с обидой вышел.
— Гришка где? — слегка прижимая к себе голову Алены, спросил Разин.
— С Прокопом порченым подружил. Все проруби рубят да рыбу ловят… Страшусь: припадочный пес, утопит мальчонку! — сказала Алена, подняв лицо с полными слез, но сияющими от счастья глазами, в которых не было тени тревоги за Гришку.
Она взглянула на мужа, и снова лицо ее скрылось под низко упавшими волосами…
— Прокоп от рождения рыбак, — чего ему утопить! — возразил Степан. Он взглянул на Алену, припавшую снова к нему головой, усмотрел в волосах у нее седину. — Измучилась ты тут со мной. Сколь я долго без памяти
— Да уж дома шестую неделю, Степанушка! Лучше, да хуже, да лучше, да хуже… Не спали все возле тебя: Наумыч, Прокоп, да я, да Мироха… Сказывал он: как очнешься — блюсти тебя от невзгоды, слова лишня не молвить, а пуще… — Алена осеклась.
— …про ратны дела? — с усмешкой, чуть глянувшей из-под усов, подсказал он. — Ну, блюди… Ты блюди — мне скорей бы быть здраву! Тезка где? — внезапно спросил он.
— Ночь у тебя просидел. Спит, чай, дома…
— Взбуди его поживей, чтобы мигом сюда, да Прокопа тоже…
— Да что ты, Степанушка! — всполохнулась Алена, услышав холодный и повелительный голос мужа, каким она знала его в минувшее время. Этот резкий и требовательный голос, как признак его здоровья, Алену обрадовал, но в то же время обидел: «Едва на одну духовинку хватило его. Как кошку — погладил по волосам, да и „брысь, пошла с рук!“.
— Чтоб мигом! — твердо сказал Степан.
Но, извещенные лекарем о случившемся, казаки уже сами вбежали в землянку.
— Здоров, Тимофеич! Здоров, батька, сокол мой! Жив и здоров! — закричал Наумов.
— Сто лет тебе здравствовать! — сдержанно сказал за спиною его Прокоп.
— Входи, входи, атаманы, садитесь, цедите вина али браги, чем там казачка богата…
— Я мигом, Степанушка! — отозвалась Алена, уже хлопоча с закуской.
Но Степан перебил ее:
— Ты, Алена, покуда сойди на часок к соседке.
— Степан Тимофеич! — взмолилась она.
— Выйди, выйди, — настойчиво повторил он.
И когда она вышла, Степан испытующе посмотрел на своих гостей.
— Ну, сказывай все, атаманы, без кривды — как было, когда меня порубал драгун?
— А что же как было, — сказал Наумов. — Схватили тебя, увезли из боя да в челн… То и было…
— Что ты брешешь? — подозрительно процедил Степан. — Я об чем спрошаю?!
— Об том и я говорю! — смущенно вывернулся Наумов. — Войско без головы — уж не войско. Тебя порубили, Сергея ты видел сам, Бобу, срубили и Наливайку, Алешу Протакина пуля уж ночью достала. Митяя — и саблей и в сердце копьем, Пинчейку-татарина — топором пополам, как полено. Серебрякова в челне везли казаки, по пути скончался… А так-то уж что…
— Мужики как? Татары? Чуваши?.. — перебил его Разин. — Побиты все?
— Всяк сам по себе спасался, — глухо сказал Наумов.
— Эх-х вы… есаулы… поганая рвань!.. — без голоса прошипел Степан, глядя ему в глаза.
— Батька, я… — заикнулся Прокоп.
— Не сгорел от срама — сиди да молчи, урод паскудный! — прикрикнул Разин.
Прокоп взглянул на него с обидой, моргнул и смолчал.
— Я во всем винен, Степан Тимофеич, — потупясь, признался Наумов. — Порченый мне говорил, что тебя увезет, а я б остался за атамана, казаков удержал бы и мужиков не покинул… А я не послушал. Мыслил: перво голову золотую твою упасти, а войско найдется…