Степан Разин. Книга вторая
Шрифт:
Одинокий смоляной факел мигал капризным рыжим огнем, отсвечивая на стволах мушкетов.
— Вести худые? Отколь? — оробев, спросила Алена.
Чупрыгин ей поклонился.
— Слава богу, худого не чули, — ответил он. — Да вот атаман повелел сдать дозоры, — указал он на деда. — Мало ли… ночи темны да ненастны… Ратная служба во всем любит лад! — сказал Дрон, от себя одобряя приказ старика.
Он повернулся к своим казакам.
— Челны, братцы, справа стоят. Ворота отворим, иди без огня: на береге жечь не к чему… По челнам без слова садись, один за другим отворачивай разом в верховья…
— Пойдем, пойдем, дочка, на стуже раздетой стоишь-то!
— Спасибо, дедушка, — тихо шепнула Алена.
— Баламутная ты, — проворчал Черевик. — Меня, старого, с толку сбила… Козачка пригожа слезы роняе, а старый дид сдуру дозоры гоняе! Пойдем… Ты домовь, а я стану сидеть в вартовой [47] . Козаков разогнали — кому стены беречь?!
Кагальницкий дозор шел тремя отрядами. Первая сотня — на челнах по Дону в верховья. Другая сотня шла конно, разбитая пополам: половина — вдоль берега нижней тропой, да половина — по верховой тропе через степь. Дозоры пересылались между собой вестовыми. С береговой тропы конники следили за челнами, один из которых держался все время близ бережка, чтобы можно было негромко переговариваться с конными. Береговые дозоры шли десятками вширь, чтобы дальше охватывать степь.
47
Вартовая — караульная (укр.)
В челнах пищали и у конных мушкеты были заряжены.
Ветер крепчал и гнал побелевшие облака. На рассвете из верхней полсотни заметили в стороне, ближе к Волге, каких-то всадников. Дали знать низовым дозорным и в челны, а сами смело помчались наперерез.
— Стой! Кто таковы? Куды?..
Из лощины в ореховом поросняке выезжали один за другим понизовые богатей Черкасска. Их было с добрую сотню. У всех на руках кречета и другая ловчая птица.
— Куды собрались? — спросил Дрон, наезжая конем вплотную на передовых.
— А ты что за спрос?! — дерзко крикнул Петька Ходнев — пасынок Корнилы, еще не видя численности дозора. Но в это время с нижней тропы вторая полусотня кагальницкого дозора ворвалась в лощину с другой стороны с мушкетами наготове.
— Ведь гуси летят, есаул!
— Мы на травлю к озерам! — уже более мирно отозвались из среды домовитых.
— По утренней зорьке хотели…
— Куды же вас черт занес далеко?! А ну, ворочайся! — потребовал Дрон. — Мушкеты, пистоли пошто при всех?
— Ведь крымская сторона, дорогой есаул. Ты сам от крымцев бережешься, с пистолем ездишь. И мы не дурнее тебя! — вызывающе отозвался Самаренин, исподлобья глазами считая дозор и выезжая вперед из толпы других, словно готовясь к схватке.
Дрон не дал ему опомниться и с размаху хлестнул его по лицу плетью. Самаренин пошатнулся в седле от удара, невольно закрыл лицо рукавом, отирая кровь.
— Знай, с кем говоришь! — гаркнул Дрон.
Кагальницкие дозорные перехватили удобней мушкеты.
Черкасские, не сробев, разом сдвинулись в круг, но в это время, повыскочив из челнов, широкою цепью с криком по степи уже бежали пешие кагальницкие казаки с пищалями.
Сжимавшие рукояти пистолей и сабель руки черкасские ослабли и опустились…
— Ну, кому я сказал! Ворочайся к домам! — грозно повторил Дрон, выставив черную острую бороду и с поднятой плетью в руке наезжая опять на черкасских,
Черкасские расступились, давая дорогу его коню, образовав полукруг. И, еще раз взмахнув своей плетью перед носами передних, Дрон строго закончил:
— Хватит с вас журавлей да гусей на низовьях. Езжай веселей!
Домовитые повернули назад.
— Вся зна-ать! — произнес кто-то вслед отъезжавшим.
— Неспроста чего-то скакали! — заметил другой.
— Порубать бы их, к черту, сейчас!.. Повели, есаул!..
Дрон взглянул на дозорных. Вся ненависть к понизовой старшине при свете всходившего солнца, как искры, горела в зрачках кагальницкого казачья.
— Шуму будет, раздору, — заметил Дрон.
— Не мы — словно б крымцы побили… — со смехом воскликнул какой-то казак.
Пальцы дозорных нетерпеливо впились в мушкеты и сабли. Сузившиеся от солнца и злобы зрачки перебегали со спин отъезжавших на есаула. Иные уже подбирали короче поводья, привстали на стременах.
— Батька велел без него мирно жить на Дону, без усобиц, — твердо сказал Дрон, поворачивая коня.
Два новых всадника, словно отбившиеся от остальных домовитых, в это время выехали из другой лощины за рощей, они гнали стремглав, уходя от дозора.
Дрон с десятком людей пустился за ними в погоню. На крики они задержались.
— Назад! — крикнул Дрон.
Они повернули коней, воротились к дозору. Это были Никита Петух и казацкий лекарь Мироха, исцеливший сотни различных недугов и тысячи ран.
— Куды вы? Отколь? — спросил их есаул.
— Из Черкасска, мы батьке навстречу. Батька раненый едет домой. Наумов меня посылал, — сказал Дрону Никита.
— Где же батька?
— Вот скачем всустречь… не скончался б в дороге, — тихо добавил Никита.
— Избави бог, что ты! — воскликнул Дрон. — Да чего же вы стали?! Гоните вовсю! — вдруг закричал он. — Стой! Кони крепки ль? Может, дать новых на смену?.. Да как без заводных?!
Дрон тотчас же отделил полсотни людей из дозора в охрану Никиты с Мирохой, задумчиво провожал их глазами, пока они скрылись в холмах, и только тогда уж треснул себя кулаком по лбу.
— И-ех-х! Жалко, я вас не послушал, робята! — воскликнул он, обратясь к дозорным. — Ведь верно, срубить бы их всех дочиста, как крапиву: на батьку ведь ехали, рыла свиные!.. «На травлю»! По следу за лекарем гнали, как словно вороны на падаль… Дай господи здравия Степану Тимофеичу, батьке, заступнику сирых! — жарко сказал Дрон, подняв глаза к небу…
В Кагальницкой бурдюге
Степан очнулся. Была тишина… Он приоткрыл глаза и сквозь узкие щелки меж век увидал показавшееся ему ярче солнца тусклое мерцание горящей свечи. Он невольно зажмурился и в тот же миг вспомнил, что после ранения ослеп… Сердце его тревожно замерло. Несколько мгновений он пролежал, не решаясь еще раз открыть глаза, потом осторожно и робко слегка приподнял веки — и снова увидел свечу. Он весь загорелся радостью. «Зряч! Не ослеп!» — закричало все его существо… Не двигая ни рукой, ни ногой, придерживая дыхание, боясь шевельнуть даже пальцем, он только смежал и вновь открывал глаза, чтобы видеть и узнавать знакомые вещи: ковер над собой на стене, на ковре висящие сабли, пистоли, пороховницы, наверху надо всем — литовский дубовый лук с концами из рога… Степан понял, что он у себя в землянке.