Степан Разин. Книга первая
Шрифт:
Стенька смутился под ее озорным взглядом и не нашел, что ответить.
— Э-э! Да ты еще молоденек, не дожил до денег! — добавила озорница, заметив его смущение.
Обронив свою шутку, она отошла от лавки, больше уже не взглянув на Степана.
— Ты кому нанялся тут купцов отгонять от лавок?! Дорог товар, тебе не рука — и ступай себе мимо! — напал на Стеньку продавец. — Таких, как ты, казачок, дают у нас на деньгу пучок, а в пучке по две дюжины.
По Стенькину нраву, тут бы вступиться в драку за честь казаков, но, раззадоренный
— На, считай! Да живее! — воскликнул он, звякнув о ларь рассыпчатой горсткой мелкого серебра. — Давай! — Он схватил сапожки и взглянул вслед красотке.
Желтый летник ее с собольей опушкой мелькал уже далеко в толпе.
— Беги догоняй! Обласкает! — насмешливо крикнули за спиной Степана.
Пробиваясь локтями через базарное скопище, Стенька уже не глядел ни на людей, ни на товары.
«Кину ей сапожки, повернусь да уйду», — запальчиво думал казак.
Но на площади, не доходя кремлевской стены, еще теснее сомкнулась толпа. Молодица пропала в сутолоке сотен людей, да и сам Стенька вдруг позабыл о ней, увидев жестокое зрелище казни.
Распластанного на земле человека палачи хлестали с двух сторон по голой кровавой спине плетями. Тот извивался и плакал по-бабьи, с визгливым истошным воем, стараясь вырваться из-под помощников палача, сидевших у него на ногах и на голове.
— Глупый мужик-то: кричит, только силу теряет, — заметил один из зевак. — Что больше терпеть, то легче.
— Аль ты сам испытал? — спросил кто-то, стоявший рядом со Стенькой.
— Кто нынче в Москве не битый? — ответил третий.
— Плети — не кнут, — заговорили в толпе, — с плетей не помрешь. Что реветь-то белугой!
В тот же миг недалеко в стороне раздался словно звериный рев, заглушивший визгливые крики. И вся толпа потянулась на крик, к более страшному зрелищу. Стенька двинулся вместе с другими, и сквозь расступившуюся и поредевшую толпу он увидел картину, подобную той, какую живописец изобразил в притворе черкасской церкви, где были написаны посмертные муки грешных казацких душ: хвостатые черти хлестали закованных и привязанных к столбам грешников длинными, извивающимися кнутами…
С сапожками в руках, растерянный, стоял Стенька, глядя, как палач с тяжким кряканьем обрушивал на спину жертвы кровавый кнут…
Какой-то старик невдалеке от Степана сидел на телеге. Казак заметил, что старик пристально смотрит ему в лицо.
— Ты, видно, впервой на муки глядишь? — обратился старик к Степану.
Степан оглянулся с безмолвным вопросом. Вдруг понял, что на лице его отразилась жалость, и застыдился ее.
— Вишь, сердце в тебе не зачерствело: боль за другого чуешь. Округ-то народ как на свадьбу смотрит, — пояснил старик.
— А сам ты? — спросил Степан.
— Сына казнить сейчас учнут… А я, вишь, с телегой. После кнута пешки не пойдешь!..
Старик вдруг громко хлебнул воздух, губы его искривились, и он рукавом
В это время помощники палача взялись за нового преступника — здорового, рослого парня с кудрявыми волосами. Стыдясь толпы, он едва взглянул на людей и опять опустил глубоко запавшие, обведенные синяками веки; красивое лицо его исказилось испугом.
Помощники палача привязывали его к столбу деловито, не торопясь, как лошадь в кузне.
Старик на телеге отчаянно закрестился.
— Петрунька, Петрунька, — шептал он. — Дай, господи, легкую боль!..
Подьячий возле столба стал читать приговор. Парень был пойман на грабеже подвыпившего попа, когда в пасху тот после праздничного обхода дворов по приходу возвращался домой с пасхальными приношениями. Парня схватили на месте прохожие стрельцы.
В толпе пошутили:
— Ты б, дурак, угостил стрельцов куличами — они бы тебя и пустили!
Но шутки вдруг прервались. В тишине со свистом взлетел кнут, и вместе с первым ударом красавец малый как-то по-детски, негромко и жалобно вскрикнул…
Кнут сразу рассек на нем кожу до крови.
— С кровью-то легче. Когда пухнут, хуже! — сказали в толпе.
Парень вскрикнул еще раз и два и вдруг весь обвис…
— Иной, глядишь, мусорный мужичонка, да терпит, — со знанием дела заметил какой-то посадский, — а тут: посмотреть — богатырь, ан прокис!
— Слабенек! — поддакнул второй. Ядреных всегда-то скорей засекают…
… Вместе с другими Стенька пошел вслед за скрипучей телегой, на которой отец увозил сына с места казни. Они шли гурьбой в облаке раскаленной пыли, словно провожая покойника. Опасаясь сыщиков, люди, ропща вполголоса, осуждали жестокость судей. Иные, обгоняя соседей, приближались к телеге и кидали гроши на залитую кровью рогожную подстилку…
И казацкий Дон сурово карал воров. Был в Черкасске, на площади, столб, к которому привязывали виновного, и каждый прохожий мог его ударить плетью, не то и дубинкой — как круг решит. Были случаи, когда за тяжелые преступления войсковой круг приговаривал побить казака камнями или в мешке бросить в воду, а то привязать к конским хвостам и разодрать на части. Стенька слыхал о таких приговорах, но сам никогда не видел подобной казни в своей станице или в Черкасске. А тут сразу столько мучений перед глазами!..
Казак и царь
Степан не заметил и сам, как отстал от телеги. Вспомнив, что обещал казакам возвратиться к обеду, он сунул сапожки голенищами за кушак и пошел быстрее. Степан миновал уже кузницу, мимо которой шел утром. За неширокою хлебной нивой перед ним зеленел перелесок, манивший приветною тенью. Стеньке хотелось пить. Он заметил утром в лесочке ручей. «Вода небось в нем студена», — подумал он, предвкушая, с каким наслаждением напьется.
Степан уже подошел к опушке, когда позади послышались звуки рогов, шум, топот копыт и собачий лай.