Степь ковыльная
Шрифт:
— Стараюсь так и поступать по мере сил своих скромных, — улыбнулся Иловайский, — хоть мелочной опекой нас прямо-таки душат, а в той опеке непрестанно сказывается недоверие высочайшего двора к нам, казачеству.
XII.
Спустя несколько дней после визита Суворова Иловайский решил навестить его. Хотя и осуждал он Александра Васильевича за чудачества, но все же был по-своему привязан к нему еще с тех пор, когда вместе воевали они в Семилетнюю и первую, при Екатерине, турецкую войну.
По приезде атамана в крепость комендант ее, генерал-поручик Верзилин, тоже боевой товарищ Иловайского, спросил озабоченно:
— Как думаешь, следует ли внять просьбе пресловутого Дементия Иванова? Ссылаясь на свои ранения в прошлых войнах и плохое здоровье, он ходатайствует освободить его от службы в гарнизонном провиантском складе. Удовлетворить желание Дементия для меня затруднительно, — добавил Верзилин. — Он на редкость ревностен к службе. К тому же, когда он работает, легче присматривать за ним… Это дело и тебя касаемо — ведь все, что относится к службе казаков, должно предприниматься с твоего ведома и согласия, да и за судьбу оного Дементия ты ответствуешь наравне со мной перед государыней.
Дементия вызвали в дом коменданта. Иловайский и Суворов хорошо знали в лицо Емельяна Пугачева. Атаман даже участвовал, совместно с отрядом полковника Михельсона, в пленении Пугачева, за что и был потом взыскан милостями Екатерины.
Когда спокойной, мерной поступью вошел Дементий в кабинет коменданта, он живо напомнил им Емельяна: тот же острый, пытливый взгляд желтоватых ястребиных глаз; те же темно-каштановые волосы, подстриженные по-раскольничьи — в кружок — и еще нетронутые сединой; та же густая борода, отливающая рыжинкой и слегка посеребренная по краям; те же, казалось, даже оспинки на впалых скуластых щеках.
— Н-да, опасное, весьма опасное сходство! — шепнул Иловайский Суворову.
Но было в лице Дементия и то, что резко отличало его от подвижного, переменчивого выражения лица Емельяна, — это какая-то каменная неподвижность черт и сосредоточенность, мрачная настороженность во взоре.
— Урядник Донского казачьего войска Дементий Иванов явился! — отрапортовал он четко, по-военному.
— Поведай со всей откровенностью, — сказал Верзилин, — правда ли, что дают себя знать твои старые ранения и только посему хочешь ты оставить службу?
— Так точно, ваше превосходительство.
— А на что же жить-то будешь?
— Чеботарить стану. Я это дело хорошо знаю.
— Скажи, Дементий, — спросил вкрадчиво комендант, — а у тебя не бывают казаки из тех, кто шаток в мыслях своих, кто о новых волнениях злодейских помышляет?
— Такие у меня никогда не бывали и не бывают, — твердо ответил Дементий.
— А если вновь война приключится, что делать станешь? — задал вопрос Суворов.
Что-то дрогнуло
— Хотел бы еще послужить… Да знаю, не возьмут меня на службу, — глухо сказал он.
— Ну, иди. Мы твое прошение рассмотрим, сообщим на днях…
Когда Дементий вышел, Верзилин промолвил с тяжелым вздохом:
— Кремень-казак!.. От этакого чертушки ничего не добьешься. Ну как, удовлетворим его просьбу?
— Полагаю, что надо, — развел руками Иловайский. — Отказать — значит еще более ожесточить его. К тому же проживает он в самой крепости, хозяйство у него, домик свой, двое детишек — навряд ли на дурости какие пойдет… по крайней мере, ныне. Но приглядывать за ним надо наистрожайше!
Комендант взглянул вопросительно на Суворова. Александр Васильевич рассказал ему под строгим секретом все, что услышал от Позднеева, поведал и о том, что Монбрюн проявляет интерес к Пугачеву.
Суворов решительно сказал:
— Я согласен с мнением Алексея Ивановича. Зачем озлоблять Дементия без нужды?
Уже темнело, когда Дементий подошел к своему домику вблизи крепостной стены, обращенной к Дону. С реки веяло прохладой, в небе зажглись первые звезды.
Жена Дементия, Дарьюшка, степенная и почти такая же неразговорчивая, как и ее муж, снимала с веревки высохшее белье.
— Ну как, зачем тебя вызывали?
Суровое лицо Дементия смягчилось, он ласково сказал:
— Это по моему прошению… Должно, освободят меня от склада.
— Вот и хорошо, — облегченно вздохнула жена. — Проживем и так неплохо: ты будешь чеботарить, а я, как и прежде, офицерское белье стирать. — И добавила: — Там тебя Петр Севастьянович дожидает. Тоже беспокоился, зачем вызывали.
Заслышав голос отца, на крыльцо выбежали дети: пятилетняя розовощекая Маша и, старше ее на год, смугловатый озорной Коля.
— Ты что же пряника-то не принес? — строго спросил Коля.
— Ну-ну, командир какой нашелся! — усмехнулся Дементий. — Завтра принесу, сегодня не до того было.
Дементий вошел в горницу, где ожидал его урядник Азовского казачьего полка Правоторов, с саженными плечами, с грубыми, точно наскоро вырубленными, чертами лица, но с добрым и умным взглядом светло-серых глаз. Он был одностаничником Дементия. С детства дружили, потом сражались с наемными войсками Фридриха, с турками…
Отвечая на вопрос, Дементий рассказал старому другу о беседе в комендантском доме.
— Значит, ты с генералами дружбу завел? — пошутил Правоторов. — А вот насчет войны что спросил тебя Суворов, видать, дело важное. Неужто опять начнется, как думаешь?
— Про то и генералам едва ли ведомо, — ответил хмуро Дементий.
— Знаешь, гутарят, что неспокойно во многих станицах. А вдруг другая война грянет — против панов? Дюже лютуют они, особливо после войны, что поднял брат твой Емельян, да будет ему царствие небесное, — перекрестился Правоторов по-раскольничьи, двумя пальцами. — Да и у нас на Дону Екатерина последние вольности казачьи рушит…