Стендаль
Шрифт:
Весной 1794 года Якобинское общество Гренобля сформировало «Батальон надежды» — военизированное объединение детей города, и Анри с завистью наблюдал за их маневрами из окна дома Ганьонов. Он решился на отчаянный шаг: самым старательным своим почерком изобразил якобы официальное письмо, предписывавшее его семье немедленно зачислить его в этот «полк». Подделка была раскрыта. Поддельщик имел очень неприятное объяснение с родными и решил, что последняя его карта бита, однако мыслей о побеге не оставил. На следующий год ему было позволено обучаться рисунку у художника Жозефа Ле Руа, и он стал использовать те несколько десятков метров, что отделяли его дом от дома художника, чтобы насладиться, на свой страх и риск, этими мгновениями свободы: «Разве ложь —
Все его существо восставало против насилия. Однажды — дело было уже к ночи — он отважился: ушел из дому и вошел в церковь Сент-Андре, закрытую для богослужений с 9 декабря 1790 года: там как раз проходило заседание Якобинского общества.
Его впечатления от народного собрания оказались неблагоприятными: «Одним словом, тогда со мной произошло то же, что потом будет всегда: я люблю народ, я ненавижу его угнетателей, но если бы мне пришлось жить среди народа — это было бы для меня ежеминутной пыткой». Ему еще не раз доведется впадать в подобные противоречия.
От домашних оков юного Анри освободил Конвент. 7 вандемьера Третьего года (28 сентября 1794 года) была учреждена Центральная школа общественных работ — годом позднее она стала Политехнической школой. Затем, по предложению Лаканаля и декретом от 7 вантоза Третьего года, такая Центральная школа была создана в каждом департаменте. Эти школы, несмотря на то что вполне оправдали себя, будут упразднены Бонапартом в 1802 году и заменены лицеями.
4 фруктидора Четвертого года (21 августа 1796 года) состоялось открытие Центральной школы в Гренобле — в старом здании коллежа иезуитов на улице Новой. Доктор Ганьон вошел в число членов комиссии, занимавшейся отбором преподавателей. Его внук Анри оказался в числе первых записанных в школу учеников и приступил к учебе 21 ноября — ему было тринадцать с половиной лет.
Воспитанный «под стеклянным колпаком родственниками, настроенность которых еще более сужала их ум», Анри в школе не пользуется симпатией товарищей и робеет перед учителями. Достаточно одного сдержанного замечания — и у него на глазах слезы. «Все мне было странно в этой столь желанной свободе, к которой я наконец пришел. То хорошее, что в ней было, оказалось совсем не там, где я ожидал его найти: тех веселых, милых и благородных товарищей, каких я себе представлял, — их не было; на их месте оказались хитрецы и эгоисты». Его неопытность в самых простых вещах тоже обрекает его на одиночество. К тому же оказалось, что он сам напыщен и презрителен. Укрываемый от мира своими родными, как он мог быть иным?
Центральные школы были предназначены для формирования кадров для Нового Государства; обучение в них велось в три этапа, предпочтение отдавалось точным наукам, родному языку и литературе. Преподавание было осовременено, носило светский характер, значительное внимание было уделено исследованиям и популяризации — и все же оно не было бесплатным и оставалось привилегией меньшинства.
Приобретя горький опыт жизни в коллективе, Анри стал общаться здесь лишь со сливками местной буржуазии. Многие из его школьных товарищей останутся его верными друзьями на всю жизнь: Луи де Барраль, Франсуа Игнас Бижийон, Луи Крозе, Фортюне Мант, Феликс Фор и, конечно, его кузен Ромен Коломб. Их всех объединяет, в глазах Анри, общее качество — отсутствие лицемерия. Вместе с ними он изучает беллетристику (ее преподает Жан Гаспар Дюбуа-Фонтенель), химию (Этьен Труссе), рисунок (Луи Жозеф Же), историю (Пьер Винсент Шальве), математику (Анри Себастьян Дюпюи де Борд), общую грамматику (Клод Мари Гаттель), латынь (Жозеф Дюран).
К пьянящему чувству свободы прибавилось неожиданное событие в семье: 9 января 1797 года умерла тетушка Серафи — в возрасте 36 лет: «…я узнал о ее смерти, когда был на кухне, — и я бросился на колени, прямо у шкафа Марион, чтобы возблагодарить Бога за это великое избавление». «Черт в юбке» исчез, семейная опека ослабла. Поглощенный своими сельскохозяйственными делами, Шерубен проводил в Клэ три-четыре дня в неделю. Столкновения
Ученик Бейль прилежен, старательно трудится, но к концу первого года обучения, несмотря на две достойные отметки — по рисунку и математике, — пока не проявил ни к чему выраженной склонности. Экзамен по математике — полное фиаско. Оробевший, бормочущий, он запутался в доказательствах. Дедушка бросил ему в упрек одну красноречивую фразу: «Ты весь год только и делал, что поворачивался к нам задницей».
Положение дел, однако, вскоре изменится. Мало сказать, что Центральная школа в конечном счете принесет пользу тщеславному ученику. Задетый за живое, он удваивает старания. И вопреки всякому ожиданию — по всем предметам. За три года учебы Анри сделает значительные успехи. Будучи знакомым, благодаря дедушке, с идейными веяниями века Просвещения, он быстро расцвел в школе. Свобода принесла свои первые плоды: он заинтересовался даже Саллюстом, к которому раньше был глух. Луи Жозеф Же открыл ему Италию и ее художников, Дюбуа-Фонтенель — новые течения в литературе и ближе познакомил с Шекспиром; Гаттель укрепил его интерес к логике, а Дюпюи, хотя Анри и не признавал за ним никакого таланта, побудил, к его же великой пользе, к изучению Кондиллака.
Второй школьный год ознаменовался для юного Анри и первой его дуэлью — ее причиной стало разногласие с другим учеником, возникшее на занятиях рисунком. Впрочем, истинный мотив ссоры не был столь важен. Контраст между ничтожностью повода и тем риском, которому противники себя подвергали, не доходил до их сознания — они должны были обязательно драться на пистолетах. Обычай «требовать удовлетворения» с помощью оружия, хотя и отмененный революцией, еще не стал анахронизмом среди молодых людей: молодости свойственна жажда острых ощущений. Этот ритуал «долга чести» с его риском и верой в свою удачу казался им вполне справедливым. Когда Анри и его противник Марк Антуан Одрю направились за город, в сторону оврагов, за ними последовал весь коллеж — в конце концов они вынуждены были отправить обратно этот обременительный кортеж, чтобы он не нарушал серьезности момента.
Вот, наконец, дистанция отмерена и дуэлянты становятся на позиции. Удовольствуются ли они одним выстрелом? В ту минуту, когда противник берет его на мушку, Анри отводит свой взгляд на дальнюю скалу. Великий момент наступил… но ничего не происходит, выстрела нет: вероятно, секунданты забыли зарядить пистолеты. Уязвленный в своем юном мужестве, а также тем, что он упустил блестящую роль, которую ему было совсем нетрудно сыграть, Анри почувствовал себя уничтоженным: «Это перечеркнуло все мои испанские амбиции. Как можно восхищаться Сидом, так и не сразившись? И какие уж тут мечты о героях Ариосто?» Эта плачевная неудавшаяся дуэль будет будоражить его воображение еще долгие годы спустя: «…Ею было сильно омрачено начало моей юности».
Несостоявшийся герой взял реванш немного позже, осенью 1798 года, — стал во главе настоящего заговора. Среди десятка заговорщиков — его кузен Ромен, Мант, Феликс Фор и два его брата. Кому принадлежала эта идея — выстрелить из пистолета в «Дерево свободы» — не ему ли? Это дерево было посажено на площади Гренет в 1794 году, а через четыре года к нему была прикреплена табличка «Смерть монархии. Конституция Третьего года». Было ли это протестом юных бунтарей против государственного переворота 18 фруктидора Пятого года (4 сентября 1797 года) и чрезвычайных мер, последовавших за ним? Может быть, это была реакция юного Бейля на устранение его дедушки из образовательной комиссии Центральной школы? Как бы то ни было, однажды в восемь часов вечера тишину на площади Гренет разорвал выстрел. Гвардейцы бросились в погоню за заговорщиками, а те пустились в беспорядочное бегство. Анри обеспечил себе алиби, укрывшись в модной лавке на втором этаже дома Ганьонов. Заговорщиков не нашли, но дело вышло громким: мемориальная табличка была вся изрешечена пулями.