Стена
Шрифт:
Ничего необычного в той истории не было. Живя жизнью своего времени и своего поколения, я была знакома со всеми ее сторонами. Но это была грязная в то же время трагическая история. Три года назад, в конце весны, пребывая во время уик-энда на какой-то вечеринке на Лонг-Айленде, Аллен крепко напился. В воскресенье гулянка переместилась в какой-то загородный клуб, и пьянка продолжалась. Затем в восемь часов вечера он вдруг сел в машину и уехал, направляясь в Нью-Йорк.
Последствия были поистине ужасными. Либо он заснул за рулем— этого он не помнил— либо же внезапно потерял сознание. Несомненным было одно— он проехал на красный свет, задавил насмерть женщину и ее взрослую
«Если я это сделал, то получу, что мне причитается», — заявил он.
Адвокаты боролись за него. Репутация у него была безупречная. Его нельзя было назвать пьющим человеком. Он унаследовал дело своего отца и усердно трудился. Адвокаты давали отвод присяжным до тех пор, пока у судьи не иссякло терпение, и уже избранные присяжные заседатели были уполномочены решать, подходит или нет очередной кандидат. А список последних был весьма длинным.
Его богатство было против него. Пресса изобразила его типичным плейбоем, сорящим деньгами направо и налево, и он не сказал ни слова в свою защиту. В продолжение всего судебного заседания он просидел молча, плотно сжав губы. На одной из фотографий он был запечатлен, когда покидал зал чуда после вынесения приговора. Выглядел он так, словно из него выкачали всю энергию, все жизненные силы. Он смотрел в объектив фотоаппарата достаточно спокойно, но, должно быть, чувствовал при этом, что в двадцать восемь лет жизнь для него закончена.
И все это прошло мимо меня, я даже и не слыхала об этом. Ту весну я провела в Англии, а когда вернулась, все, вероятно, уже было кончено. Но хорошо хотя бы то, что история эта не обрушилась на меня внезапно. Даже постепенно постигая ее, я чувствовала, как к горлу подступает тошнота, а голову мою пронизывает дикая, пульсирующая боль. Все, что я знала о нем, никак не вязалось с образом безрассудного пьяницы, совершившего преступление и в итоге приговоренного к восьми годам тюремного заключения за непредумышленное убийство. Разве что его необычайная бледность, которую было не скрыть даже под загаром и на которую я обратила внимание при первой встрече, — как я теперь понимала, бледность, приобретенная за годы, проведенные в тюрьме.
И однако же, сидя там, в библиотеке, куда сквозь открытые окна проникал уличный шум, я ощущала, как многое становится на свои места. Он пробыл в тюрьме меньше трех лет из своего срока. Затем был выпущен под залог. Казалось, однако, что это его ничуть не обрадовало. Держался он совершенно безучастно, пока фотографы запечатлевали его при выходе из тюрьмы. После него он попросту исчез.
Я вновь просмотрела все материалы об этой истории, однако не нашла даже упоминания о Джульетте. Погибшую женщину звали Верна Данн, а ее дочь скончалась несколько часов спустя. По словам мужа погибшей, в тот воскресный вечер они возвращались домой из церкви и даже не видели машину, наехавшую на них. Были они, как я поняла, простыми богобоязненными людьми и, вероятно, никогда не слышали о Лэнгдоне Пейдже.
«Я даже не знаю, как это произошло, — сказал муж погибшей, лежа на больничной койке. — Мы были все вместе, Милли шла с мамой под руку. Й глаза у нас на месте были. А потом я услышал пронзительный крик Верны. И больше ничего не помню».
Однако были там кое-какие факты, заставившие меня задуматься. На том уик-энде присутствовали
когда женщина доводит мужчину до пьянства, а затем и до тюрьмы…
Я вдруг почувствовала, что вся дрожу, несмотря на жару. А в общем-то, почему бы и нет? В то утро он находился на холме. Умел обращаться с лошадьми — одним из его любимых занятий было поло. Он вполне мог проехать верхом до Орлиной скалы, перекинув труп через седло. Кроме того, он когда-то любил ее, и не исключено, что он же ее и похоронил.
Я вспомнила о том заказе на цветы для кладбища и обхватила голову руками. Неужели все-таки это сделал он? Он ведь отрицал это, но обещал мне, что ни один невиновный человек не сядет на электрический стул. Вполне вероятно, что он убил ее и даже не чувствовал себя виновным. Тюрьма производит с людьми странные метаморфозы. Но в душе я не желала этому верить. Вспоминала его силу, его нежность, даже его юмор— и не верила.
Тем не менее против него будут весьма серьезные улики, когда его личность будет установлена и узнают о его связи с Джульеттой. Я представила, что сказал бы шериф. Это он и высказал на самом деле, только чуть позже и в несколько иных выражениях: «Он сходил с ума по ней, Марша, а мне и прежде доводилось встречать такую сумасшедшую любовь, переходящую в ненависть. Теперь возьмем Фреда Мартина. У него был выход— он мог откупиться. Ей нужны были только ее деньги. Но у этого Пелла, или Пейджа, или как его там еще—у него выхода не было. Для него все было кончено. Никто не мог вернуть к жизни тех погибших женщин. Это свойство человеческой натуры— винить кого-нибудь другого, когда не можешь взглянуть правде в глаза и взять ответственность на себя.
Катаясь верхом, она где-то встретила его и вернулась домой напуганная. Нет, не Фреда она испугалась. Она ведь уже сказала ему, чего хочет. Но Пелла она вполне могла испугаться. Чем больше я об этом думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что она его боялась».
Но в истории этой, выражаясь его же собственными словами, было слишком много нестыковок и неувязок. Если все это было правдой, кто в таком случае напал на самого Аллена и увез его? Оставил его в больнице с двумя сотнями долларов в кармане и исчез?
На какое-то мгновение перед глазами моими вдруг возникла дикая картина: Сэмюэль Данн, тихий, незаметный штукатур, сидит в зале суда, все еще перемотанный бинтами. «Я услышал пронзительный крик Верны. И больше ничего не помню». Предположим, узнав, что Аллена выпустили под залог из тюрьмы, он последовал за ним на остров, застал его разговаривающим с Джульеттой и, пребывая в безумной ярости, убил не того человека? Однако я тотчас же отмахнулась от этого предположения. В его кротких показаниях не сквозило никакой жажды мести— лишь трагедия и тихая покорность судьбе. Провидение ниспослало ему это испытание. На все воля Божия.
Тем не менее я решила повидаться с ним. Записала его адрес, сдала подшивку, взяла такси и отправилась домой. Было уже поздно, и Мэгги, открывшая мне дверь, была буквально потрясена моим видом. Будучи шотландкой, она держится сурово, пока все идет хорошо, но превращается в само сочувствие, стоит беде постучаться в дверь. Итак, сейчас она бросила на меня один только взгляд и велела немедленно подниматься к себе.
— Примите ванну и укладывайтесь в постель, — сказала она, — а уж поднос с ужином я мигом приготовлю.