Стена
Шрифт:
Обо всех последующих событиях того дня я знаю лишь понаслышке. Артуру звонил доктор Джеймисон, являвшийся также местным коронером; он попросил Артура официально опознать труп— что, как я понимаю, тот и сделал, с побелевшим лицом и потрясенный. Затем шериф отвел его к той неглубокой могиле неподалеку от ручья, теперь тщательнейшим образом огороженной канатами от зевак, уже столпившихся там. И тогда же я увидела, как некий детектив разговаривает с Майком в саду, и Майк ведет его к сараю с инструментами.
Теперь, когда пишу эти строки, я вспоминаю все до мельчайших деталей. Однако долгое
— Я только что узнала, — сказала она. — Думаю, Артур все же мог позвонить и сообщить мне. Где он?
— Где-то в поселке, — уклончиво ответила я. — Артур занял папину комнату. Отнеси туда свои вещи и попроси Уильяма поставить в гараж твою машину.
Когда она вернулась, я все еще стояла на веранде. Поглядев на Мэри-Лу, я поняла, что ее спокойствие и выдержка — всего лишь маска для слуг. Терзаясь угрызениями совести, Мэри-Лу к тому же сильно нервничала. Мэгги принесла нам чаю.
— Ох, Марша, стоит мне подумать о тех совершенно убийственных вещах, которые я говорила о Джули!.. — патетически воскликнула Мэри-Лу. — Какой бы она ни была, такого даже она не заслужила.
— Должно быть, кто-то рассудил иначе, — заметила я.
Мэри-Лу буквально засыпала меня вопросами, и я испытала облегчение, когда она наконец-то спустилась вниз—принять бесчисленных визитеров, которые являлись с подобающими случаю печальными лицами, однако глаза их едва не вылезали из орбит от любопытства.
Я снова улеглась в постель и от нечего делать то разглядывала гравюры Каррира и Айвза на стене, то посматривала через открытую на веранду дверь на залив, где эти чертовы чайки порой мяукали, как кошки, а порой плакали, словно младенцы.
Сколько же воды утекло с тех стародавних времен, еще до появления Джульетты, когда Артур носился взад-вперед по лестнице, а я хвостом сновала за ним! Отец с матерью неуклонно следовали заведенному на летний сезон ритуалу. Отец всегда держал в конюшне легкий двухместный экипаж и рессорную двуколку, и лошадей всегда присылали летом заранее.
Для автомобилей въезд на остров был запрещен, и дни текли по заведенному спокойному распорядку: утренние визиты, днем— игра в «наполеон», позже — прогулка в экипаже, затем обед— дома или у кого-то в гостях.
И не было в этом никакого хвастовства, позерства— просто шла чрезвычайно достойная жизнь. Возможно, довольно скучная, но зато стабильная. Утренние визиты были чистой формальностью—с оставлением визитных карточек, порой со стаканчиком хереса и печеньем, и посетителей зачастую проводили в сад. Как хорошо я все это помню!
«Я непременно хотела бы показать вам свои дельфиниумы. В этом году они удались на славу».
Помню маму в саду возле солнечных часов, в длинном широком платье довоенного фасона, а позднее — в широкополой шляпе, призванной защитить от солнца ее чудесную
В полдень появлялся отец в костюме для верховой езды— лошадей он оставлял в конюшне, и мы с Артуром, умытые и причесанные, спускались к ленчу. Я всегда набрасывалась на еду, как изголодавшийся волчонок, однако ужин свой предпочитала съедать наверху. После ленча мы были предоставлены сами себе; мне разрешалось гулять где угодно, что я и делала: бродила вдоль берега или шла в горы, где Артур однажды забрался на такой выступ, что снимать его оттуда пришлось с помощью канатов.
Все было тихо и спокойно. По вечерам отец с матерью обычно отправлялись на званый ужин. Мама, бывало, заглядывала ко мне в комнату, вся в шелках или в парче, с красивыми сережками и в жемчужном ожерелье, с высокой прической, которую носила до конца жизни. Помню, она поворачивалась кругом, чтобы я могла ее рассмотреть, а потом наклонялась, чтобы поцеловать меня перед сном.
— Будь умницей, Марша, и ложись в кроватку. Затем она выходила, оставляя после себя ощущение потери и едва уловимый аромат фиалковых духов, которыми продолжала пользоваться еще долгое время после того, как в моду вошли новые сорта.
Отец заходил ко мне редко. Он был более суров. Сейчас, мысленно оглядываясь назад, я думаю, что мы никогда по-настоящему его не знали.
Я все еще была всецело погружена в воспоминания о былых временах, когда услышала внизу голос Артура и тут вдруг поняла: я и не надеялась, что он вообще когда-нибудь вернется.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Это были последние спокойные дни, которые мне суждено было изведать, — ибо на долгие недели мир и спокойствие покинули наш дом. Артур был вновь с нами, мрачный, но в то же время несколько успокоившийся. Никто не собирался его арестовывать. Казалось, властям было ничего не известно о его визите на остров. Шенд поступил с ним порядочно — более чем порядочно. В тот же день произвели вскрытие, а предварительное расследование должно было состояться в следующий вторник в помещении школы. Очевидно, этой отсрочки потребовала полиция.
Вернувшись, Артур поцеловал меня, однако в действительности все его внимание и забота были обращены на Мэри-Лу. Помню, он обнимал ее так, словно боялся выпустить из рук; как будто в обстановке всеобщего хаоса и смятения, когда почва уходила из-под ног, он испытывал несказанную радость оттого, что она рядом, любящая и верящая в него.
А между тем происходили события, о которых мы ничего не знали. Вечером в полицейском участке состоялось совещание. Из Клинтона, главного города округа, приехал Буллард, окружной прокурор, там же присутствовали шериф, а также шеф местной полиции, высший чин полиции штата и несколько детективов. Представителей ассоциаций средств массовой информации и репортеров всевозможных газет держали в приемной. Это было закрытое совещание; Буллард хотел арестовать Артура на время проведения дальнейшего расследования, а Рассел Шенд был против.